Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

– Конечно, нет! – ответил он с каким-то намеренным жаром, взглянув искоса на подошедшую к ним старшую сестру.

– Так чтобы хуже ему после этого свидания не сделалось, Володя! Ведь он непременно начал бы говорить с тобою об этом, – о его idée fixe4, главное, что его гложет… Он еще сегодня: 5-«Mon fils, – говорит, – un Буйносов, ennemi de son souverain et de sa caste»-5…

Володя слушал ee, раздумчиво покачивая головой.

– Феодал, – молвил он как бы про себя, – наивный, убежденный феодал! Он и между своими-то ископаемое какое-то… Сравнительно с остальною консервативною слякотью некоторого с этой стороны даже уважения достоин.

– От вас это «уважение»? – презрительно отчеканила Тоня, скидывая ногтем мизинца пепел с папироски.

Он не удостоил ее ответом.

Она протянула руку к столу, на котором лежали теперь его мешки с бумагами:

– Что это ты с собою притащил: прокламации?

– Оставь, пожалуйста! – крикнул он, схватывая их и закидывая себе за спину.

Настало общее молчание.

– Что, ты будешь, или нет, рассказывать свои aventures6? – заговорила она первая. – Я для этого пришла сюда.

– И с этим можешь отправляться восвояси, – отрезал он, – никакими моими «aventures» потешать я тебя не намерен.

– И не нужно! 7-«Le petit chose» Доде, по правде сказать, гораздо интереснее того, что ты можешь рассказать… Bonsoir la compagnie!-7 – заключила она театрально-комическим поклоном и удалилась.

– И что это она из себя изображает? – злобно, едва исчезла она за дверью, спросил Володя Настасью Дмитриевну.

Та пожала плечом.

– Как всегда: презрение ко всему, что на нее не похоже.

– А у самой-то что в голове? – вскликнул пылко молодой человек.

– Собственная персона и деньги.

– Которых нет, – хихикнул он.

– Но будут, и большие.

Он взглянул на нее вопросительно.

– Откуда?

– Про Сусальцева слышал?

– Это который шастуновское Сицкое купил…

– И которого мы состоим должниками – он самый.

– Ну, так что же?

– Она положила выйти за него замуж.

– Так мало ли что!..

– Нет, это у них дня три как порешено.

– Что ты!

– Я тебе говорю.

– А он знает? – спросил, помолчав, Володя. – Ведь это опять ему удар будет: «дочь, мол, моя, Буйносова, за аршинника, за пейзана», – примолвил он, явно насилуя себя на иронию.

– Я ему не говорила и не скажу, – поспешила сказать девушка.

– А сама придет ему объявить – и того хуже, – заметил он, морщась.

Настасья Дмитриевна взглянула на брата влажными глазами.

– Подождала бы хоть… Ему недолго, по словам доктора…

На миг настало опять молчание.

– Когда я ушла от него, он засыпал, – начала она опять, – я ему дала хлоралу, он сегодня принял без отговорок. Если тебе хочется видеть его, Володя, я тебя проведу потом к нему, когда он будет крепко спать.

Но мысли брата ее были уже далеко от предмета их разговора. Он, встав с дивана, шагал теперь вдоль комнаты, опустив голову, и лицо его, казалось ей, становилось все мрачнее каждый раз, когда он из темного угла выступал опять в круг света, падавшего от свечи, стоявшей на столе… Собственная ее мысль с новою тревогой словно побежала за ним.

– Володя! – тихо проговорила она.

– Что?

Он останавился.

– Как же ты…

Она не имела духа досказать вопрос свой.

Но он понял.

– Да, вот, как видишь, – молвил он, силясь усмехнуться, – где день, где ночь, с севера на юг, с запада на восток… Россию-матушку вдоль и поперек исходил, всякие рукомесла и коммерции произошел: во Псковской губернии кузнечил, в Саратовской наборщиком был, в Киеве в Лавре богомолкам финифтяные образки продавал… Да и мало ли! – махнул он рукой, не договорив и принимаясь опять с нервным подрагиванием плеч шагать до комнате.

– Где же, – вся холодея, спросила она, – где же тебя… взяли?..

Он остановился опять и заговорил – заговорил со внезапным оживлением, как бы ухватываясь инстинктивно за случай выговориться, «выложить душу», перед этою сестрой, единственным существом, нежность которого была ему обеспечена в этом мире.

– Под Нижним, в деревне Мельникове… Три дня сидел я там в кабаке, мужиков поил водкой, объяснял им, что пора скинуть им петлю, все туже с каждым днем затягивающуюся кругом их шеи, пора отказаться от податей, питающих правительственный деспотизм, пора наконец отнять у дворян и эксплуататоров землю, обрабатываемую мозолистыми руками обнищалого народа… Объяснял, разумеется, – счел нужным прибавить Володя в ответ недоумело вопрошавшему взору сестры, – объяснял понятным, мужицким их языком…

– И что же? – спросила она.

– Поддакивали, горько жаловались в свою очередь на «тягу», на безземелие, на полицию, – и пили, жестоко пили, благо потчевал я не щадя… Вел я все к тому, чтоб они миром положили податей не платить и требовать прирезки от помещичьей земли…

– И согласны они были?

– Галдели во все голоса, – a их тут чуть не вся деревня собралась, – одобрили: «Не знаем, мол, как тебя звать, a только спасибо тебе, что нас, темных людей, уму-разуму учишь, и беспременно мы так, значит, миром всем положим… Что ж, мол, дармо платить-то!.. И насчет земли все это ты поистине говоришь»…

– Чем же кончилось?

Саркастическая усмешка, словно помимо воли рассказчика, пробежала по его губам:

– Сидел, говорю, я с ними тут три дня. Голова от дурмана разлететься готова, a в кармане ни гроша уж не осталось. «Ну, говорю, ребята, надо какой-нибудь конец сделать, a то что же таки попусту нам с вами в кабаке языки ворочать; сходку собрать надо, говорю, теперь, порешить настоящим манером, a то у меня и денег-то больше нету поить вас!..» – «Не-е-ту?» – протянули кругом. И за этим словом вся эта пьяная орава так и навалилась на меня: «Ребята, к становому его!»

И отвели.

Настасья Дмитриевна будто предвидела это заключение и только головой повела.

– Дальше что же?

– Становой, как следует, в «темную» посадить велел, a становиха, сочувствующая нам личность, уловчилась выпустить меня, – сам-то он благо уехал в другой конец уезда, где тоже один из наших орудовал; снабдила меня вот тем подрясником, в котором ты меня видела… – брат тут у нее случился, послушник из Бабаевской пустыни, – и пять рублей на дорогу дала… Разлюбезная особа, – усмехнулся Володя, – денег мне ее до самой Москвы хватило, на пароходе до Твери, a оттуда на товарном поезде…

– А из Москвы как же ты?..

– Как видела, пешандрасом пятый день марширую…

– И как же? – дрогнул голос у спрашивавшей. – Кормиться ведь чем-нибудь нужно было…

– Гроши!.. В ином месте даром кормили из-за этого самого монашеского подрясника… Да и перехватил к тому же малую толику в Москве, у одного