Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

– Ну же и устал я! – проговорил он, усиленно дыша и с судорожным подергиванием лицевых мускулов.

Он скинул фуражку; длинные белокурые волосы его, влажные и спутанные, рассыпались жидкими косицами по плечам… Была пора, еще недавно – это был цветущий красивый юноша, но целый век темных деяний и смертельных тревог успел пройти для него с той поры…

Что-то похожее на жалость промелькнуло на ледяном лице безмолвно взиравшей на него сестры:

– Я тебе сейчас Настю пошлю, – сказала она и вышла из комнаты.

Он долго сидел так, порывисто и тяжело дыша, с раскинутыми руками и ощущением глубокого физического изнеможения. Он словно теперь только, достигнув «убежища», сознавал, до какой степени доходила его усталость… «Вздумайся им арестовать меня теперь, я бы, кажется, и пальцем пошевельнуть не мог», – пробегало у него в голове.

Но за этою мыслью пронеслась другая. Он привстал, приподнял свой подрясник и вытащил из-под него два подвязанных к перекрещивавшимся у него через плечи бечевкам довольно объемистых холщевых мешка с какими-то, по-видимому, бумагами или книгами.

«Куда бы припрятать это покамест?» – думал он, окидывая взглядом кругом себя.

Гул быстро подымавшихся по лестнице шагов донесся до его слуха… Он первым побуждением готов был подкинуть мешки под диван, но тут же приостановился:

– Это Настя!..

Это была действительно она, запыхавшаяся, с тревожным волнением в чертах, в выражении широко раскрытых глаз…

– Володя! – чрез силу воскликнула она, переступая через порог комнаты и не чувствуя себя в силах произнести другого слова.

Она быстро направилась к нему, протягивая на ходу руку… Ее подмывало кинуться ему на шею, прижаться головой к его груди… Но она знала: он не любил «нежничанья».

Он и точно удовольствовался коротким, товарищеским пожатием этой сестриной руки и спокойно проговорил: «Здравствуй, не ожидала?» Но по блеснувшей на миг искре под его веками она поняла, что он был рад ее видеть, рад в самой глубине своего существа.

Она, удержав руку его в своей и сжимая ее бессознательным движением, тихо опустилась на диван подле него.

– Что! – выговорила она только шепотом, неотступно глядя ему в лицо.

– Что! – повторил он дрогнувшим вдруг от злости голосом, воззрясь в свою очередь в ее коричневые глаза. – По всей России как зайцев пошли ловить…

– Но ты…

– Я?.. был, да весь вышел.

– Это что же? – не поняла она.

– Очень просто: взяли, да уйти успел.

Она похолодела вся, выпустила его пальцы:

– Ах, Володя!..

Он чуть не сердито дернул плечом:

– Ты что же думала, будут они веки с нами в жмурки играть? Глупы они, глупы, a все же и у них самолюбие когда-нибудь должно заговорить…

Он машинально поднялся с места, по давней привычке толковать «о серьезных предметах», расхаживая по комнате, но тут же сел опять; ноги его дрожали и подкашивались.

Сердце сжалось у сестры его:

– Как ты утомился, Володя, тебе бы лечь, уснуть…

– Теперь не заснешь, пожалуй, от самой усталости этой… А поесть чего-нибудь да выпить я бы с удовольствием… С утра ни маковой росинки…

Она вскочила:

– Ах, а я и не подумаю!.. Сейчас!.. У нас сегодня баранина была, осталась… Выпить тебе чего же, квасу хочешь?

– А посущественнее не дашь? – усмехнулся он. – Для него ведь держишь чай?..

– Ты уж успел привыкнуть! – вырвалось у нее со вздохом. – Хорошо, я принесу…

В дверях в эту минуту показалась Антонина с папиросой во рту:

– Ну, а в чистый вид не полагаешь ты его привести уж, кстати? – брезгливо кивая на Володю, спросила она сестру.

– У тебя тут в комнате умывальник, вода… Могла бы сама предложить! – с сердцем возразила Настя, поспешно выходя за дверь.

– Пожалуй!.. Пошли мне снизу Варюшу, я велю подать ему.

Брат повел на нее недобрым взглядом. Губы его шевельнулись с очевидным намерением «оборвать» ее. Но он сдержался и проговорил обрывисто:

– Дай папиросу, – двое суток не курил.

Она молча подошла к дивану, высыпала на него все папиросы из своего портсигара, поморщилась еще раз с видимым отвращением на лохмотья брата и все так же безмолвно и величественно повернулась и ушла к себе.

VI

La fiamma d’esto incendio non mLssale.

Dante. «Inferno»1.

Она пришла опять чрез час времени. Ее весьма мало озабочивала судьба брата – она давно разумела его как «tête fêlée»2 и «неудачника», которому «ничего в жизни и не оставалось делать, как гибнуть вместе с такими же, как сам он, шутами»; но приключения его могли, «должны» были быть любопытны. Эти переодевания, скитальчества, бегства – «тот же Габорио», – говорила она себе… И пришла слушать, как ездила в Петербург на литературные чтения, устраиваемые известными господами в пользу какой-нибудь отставной гарибальдийки3 (sic) или студентов, не имеющих возможности кончить курса в университете по независящим от них обстоятельствам.

Володя – мы будем продолжать называть его так – умытый, в статском платье (Настасья Дмитриевна добыла ему жакетку, брюки и сорочку из оставленных им дома белья и одежды) и сытый, сидел на своем диване рядом с младшею сестрой и затягивался всласть оставленными ему Тоней папиросами, закуривая их одну вслед за другой о пламя стоявшей на столе одинокой стеариновой свечи в позеленелом медном шандале. Он как бы просветлел весь лицом и духом, облекшись в это свежее белье, насытив голод и подкрепив силы двумя большими рюмками очищенной. Какое-то на миг затишье слетело ему в душу, a с ним и иное, что-то прежнее, лучшее…

Он уговаривался с Настей «об отце», когда Тоня вошла в комнату: ему хотелось видеть «несчастного», но он и боялся этого – он знал, что окончательный удар старику был нанесен им, Володей, его исчезновением из-под родительского крова, для целей, которых сам он не скрыл от отца. Старик действительно лишлся ног в тот самый день, полтора года назад, когда Володя под каким-то предлогом уехал на крестьянских дровнях в ближайший уездный город и прислал ему оттуда письмо («И к чему я это сделал тогда? Лучше было бы просто ничего не писать, пусть бы думал, что я в Москву уехал попытаться что ли опять в университет поступить», – говорил теперь сестре молодой человек, покусывая губы), письмо, в котором говорил отцу, что идет, что он «обязан идти в народ, помочь избавиться ему от тирании правительства и господ»…

– Что же бы ты теперь мог сказать ему? – тоскливо и тихо говорила в свою очередь Настасья Дмитриевна. – Ведь ты