На войне как на войне (сборник) - Виктор Курочкин

— Ну смотри. Усадьбу-то пора пахать.

— Завтра начать думаю, — Василий Ильич замялся, — только вот не знаю, как с семенами быть.

— Сходи к председателю. Даст. Должен дать.

— Думаю, у вас, Матвей Савельич, подзанять картофеля на посадку. Не откажешь?

— Так-так, — и Матвей усмехнулся, — в колхозе не хочешь.

— Да как-то неудобно. Не успел приехать, и сразу давай.

— Ну, как знаешь. Дам семян. А в правление ты сходи, Василий. Председатель вспоминал тебя, — предупредил, уходя, Матвей.

Конь стоял в стороне и, ухмыляясь, поглядывал на Овсова. А когда Кожин ушел, сказал глухим басом:

— А я, как приехал, сразу председателю на горло: дом давай, корову тоже давай… И дал. Вот так-то, Ильич. Деликаты нам не пристало разводить.

— У тебя другое… У тебя семья, детишки. — И, как бы извиняясь, Овсов добавил: — Да что просить — колхоз-то небогат.

Овсов приподнял связку кольев.

— Погодь, Ильич, — остановил его Конь, — просьба к тебе. Печь у меня в водогрейке дымит, да и жар плохо держит. Зашел бы, посмотрел… Ты, говорят, понимаешь в этом деле.

— Чудаки! — И Овсов засмеялся, но, взглянув на хмурое лицо Коня, смутился. — Я на кирпичном заводе работал давно…

— Значит, не можешь?

Овсов еще больше смутился.

— Я не печник… Клал когда-то печки, но разучился.

— А-а! Разучился…

«Дурак», — мысленно обругал себя Василий Ильич и рывком вскинул на спину связку кольев.

Он старался идти медленно, твердо ступать, но ноги не слушались. Они против воли подгибались, семенили. И Василий Ильич не мог понять, что сильнее давит на них и подгоняет: тяжелая связка кольев за спиной или печально-угрюмые глаза Коня.

Дотемна Овсов ставил ограду и, отказавшись от ужина, сразу лег спать.

— Надорвешься сдуру-то, — заметила Марья Антоновна.

— Надо, Марья, надо, — пробормотал муж, засыпая.

На его хлопоты Марья Антоновна смотрела равнодушно:

— Потешится-потешится и бросит.

После того как Матвей, усмехаясь, сказал: «Землянику, Марья, у нас ребятишки в лесу собирают, а в огороде ее разводить — одно баловство», — Овсова решила, что делать в Лукашах ей нечего. Теперь она считала себя только дачницей. День за днем она сидела под окном или на крыльце и все больше спала.

Василий Ильич уставал. Но в этой усталости было что-то новое, отличное от прежней жизни… Он словно помолодел.

Однако Василия Ильича все еще не покидало и чувство затаенного страха. Он не решался порвать с городом раз и навсегда.

«Пусть будет само собой, постепенно, — рассуждал Василий Ильич, медля со вступлением в колхоз. — Успею еще подать заявление, это никогда не поздно».

Василий Ильич задумал обзавестись хозяйством, но сделать это без чьей-либо помощи, своими силами, чтобы не быть никому обязанным.

Лошадь — вспахать огород — он решил взять у цыгана Мартына… Мартын жил «на зимних квартирах» — в бесхозной избе в два окна. Стояла изба на отшибе, на глинистом бугре, и продувалась насквозь ветрами. Нижние венцы у нее подгнили, и если бы стены не поддерживались со всех сторон подпорками, изба давно бы рассыпалась.

Мартын готовился в поход. Из рябиновых хлыстов цыган гнул обручи и ставил их на телегу. Около дома цыганка готовила обед. Столом ей служила входная дверь, которая не закрывалась, а ставилась на ночь. Два цыганенка, оборванные, нечесаные, чумазые, играли в чехарду. Они первыми заметили Василия Ильича и, подтянув штаны, подбежали к Овсову.

— Дядь, дай денежку, на животе спляшем! — загалдели цыганята и, не получив согласия, заголосили: