Собрание сочинений - Влас Михайлович Дорошевич

Это понятно, это естественно, это законно, это нормально!

Отворачивайтесь с презрением, сколько вам будет угодно, вы, презирающая тело!

Презирайте его, но не надо в таком случае его дразнить.

Вчера, когда я вышел от вас, с кружащейся, как всегда, головой, — я не мог идти домой. Я не мог бы спать. Я пошёл бродить по улицам.

Было поздно, и всё было заперто.

Только подъезд кафе-шантана, мимо которого я проходил, был ещё освещён.

Надо было куда-нибудь деваться, — я зашёл туда.

Там кончалось последнее отделение.

Какая-то особа, вся в трико, танцевала серпантин.

Так, ничего особенного! В другое время я сказал бы:

— Да, ничего!

Вернее, не обратил бы никакого внимания.

Но теперь каждая линия её тела показалась мне прекрасной, превосходной, обворожительной. Каждое движение — вызывающим, чудным.

Так это делается просто.

Посылают записку карандашом, — даже не на визитной карточке, — с человеком:

„Не будете ли добры поужинать со мной сегодня?“

А через четверть часа лакей отворяет дверь вашей ложи и почтительно докладывает:

— Они идут-с!

И она входит:

— Bonsoir, mon coucou!

Я ужинал с нею.

Я не хочу от вас скрывать, я не хочу лгать, я не хочу притворяться, как, может быть, — простите! — притворяетесь вы, замужняя дама, имеющая мужа, сгорающего от ревности!

Можете разорвать это письмо, можете разорвать все мои письма.

Это мерзко, — но это так».

«Откровенность за откровенность, дорогой друг.

Я отвечаю на ваше, действительно, возмутительное письмо, быть может, потому, что я могу написать вам ещё возмутительнее.

Ведь человек, в конце концов, это — как скаковая лошадь. Точно надо перегнать другого. В чём бы то ни было!

И мне не прошло безнаказанно это „лицемерие перед чёртом“, как вам угодно называть.

В то самое время, как вы вчера, уйдя от нас, входили в кафе-шантан, где ваша дама звала вас „mon coucou“, я входила в кабинет моего мужа, который зовёт меня „курочкой“.

Тоже преглупо? И препошло? И препротивно? Как „coucou“!

Но вчера это мне казалось музыкой:

— Курочка!

Я не знаю, какая сила тянула меня к нему. Он сидел за письменным столом, я села на ручку его кресла, так просто, безо всякой мысли.

— Я тебе не мешаю?

Но когда он в ответ обнял меня за талию, — голова у меня помутилась, всё пошло кругом в глазах.

И я вспомнила о вас, мой бедный друг, только через много-много часов.

Если б вы подумали, что я вам только мщу за ваш возмутительный рассказ, — вы были бы не правы. Клянусь вам, что это истинная правда.

Ваша…»

«Милостивая Государыня!

Это моё последнее письмо. И этим кончается всё. Вы думаете, во мне говорит ревность? Мной руководит ненависть?

Нет. Глубокое отвращение.

К вам? Нисколько!

Глубочайшее отвращение к тому, чем мы занимались.

Перечитайте мои письма, перечитайте ваши, которые я вам возвращаю.

Это была любовь? Это было взаимное занятие психологией.

Мы разбирали психологию друг друга, копались в собственной и преподносили друг другу:

— Вот какую психологическую штуку я выкопал.

— А я вот какую.

Мы слишком заедены психологией, чтобы свободно отдаваться чувствам.

Мы занимаемся только тем, что анализируем:

— Что я чувствую в эту минуту!

Когда два человека нашего времени влюбляются друг в друга, они начинают копаться друг у друга в душе.

— Я думаю, что думаешь…

— О, нет! Не думай, что ты думаешь, будто я думаю…

Знаете, что это напоминает?

В деревнях баба приглашает приятельницу:

— Приходи! Поищемся!

И они проводят время в том, что ищут друг у друга в голове насекомых.

Сравнение противно, но и это взаимное копание в душе тоже противно.

Слуга покорный!

Прошу вас вернуть мои письма: они мне очень нужны. Я возвращаю вам ваши, снявши с них копии.

Знаете зачем?

Я отдам их какому-нибудь литератору.

Вот человеческие документы. Вот последний роман… Вот, вот последняя попытка разыграть роман в наше время.

Примите уверение. В совершенном почтении и полнейшей преданности».

«Милостивый Государь!

Это низко, это гадко, это гнусно, это безнравственно, наконец, то, что вы хотите сделать.

Вот ваши письма».

«Вы находите, милостивая государыня?

Ничуть, ни капли. Это благородно: это честно, это человечно, это необходимо.

На ярмарке вы выходите из балагана, на котором ярко расписанная вывеска, — и только.

Внутри нечего смотреть.

Вы предупреждаете других:

— Господа, не стоит ходить! Это обман. Там ничего нет!

Да, да, я отдам копии с этих писем какому-нибудь литератору с просьбой, с мольбой напечатать.

Пусть знают, что роман, это — в наш век измышление, ложь, выдумка писак-ремесленников. Что в наш век романа быть не может, что он немыслим.

Зачем я делаю это?

Зачем огораживают на ночь яму, вырытую на дороге, и вешают фонарь?

Чтоб кто-нибудь не упал!

Я не хочу, чтобы люди разбивали себе голову, думая, что в наше время мыслим роман.

Только и всего.

P. S. Конечно, письма будут напечатаны без имени.»

Первый поцелуй

Сударыня!

Вам угодно, чтоб я написал вам легенду о происхождении поцелуя.

Вы знаете, что повиноваться вашим очаровательным капризам — лучшее из моих удовольствий. Требуйте, пока в нашем маленьком романе не получу право требовать я. Требуйте всего, что вам будет угодно. Итак…

На этот раз я с тем большим удовольствием исполню ваше маленькое требование, что, будучи в Индии, я слышал там легенду о происхождении поцелуя.

Да, поцелуй, как и многое хорошее, родился в Индии. И первыми устами, которых коснулся поцелуй, были уста красавицы Лотос.

Она была самою красивою из девушек её города, славившегося красотой.

Жрецы и воины, раджи и певцы, юноши и зрелые мужи — все были у её ног.

И, кажется, только один идол во всём Бомбее не потерял головы от красоты маленькой Лотос.

И вот что однажды записала