Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

– Ах, так это вы вот из-за чего, из-за французской песенки, которую всякое малое дитя знает:

Au clair de la lune

Mon ami Pierrot…

– И я знаю-с, я не хуже вас воспитан:

Prête-moi ta plume24

и прочее… Только вы не имели никакого права относить это ко мне, и я покорнейше прошу вас не забывать, что я в моем положении… в моем, так сказать, звании, – произнес он с необыкновенною внушительностью, – не могу этого ни вам, ни кому иному на свете дозволить.

– Ого, как грозно, ваше сиятельство! – захохотал, не смущаясь, из своего угла Свищов. – Это что же должно собою изображать: вызов мне что ли?

– То есть как вы это понимаете: «вызов»? – опешил внезапно граф Снядецкий-Лупандин.

– На барьер, то есть, желаете поставить меня? – объяснил спокойно тот. – Так я от этого никогда не отказываюсь, считаю долгом предварить вас.

Петру Капитоновичу сделалось холодно:

– Я полагаю, в настоящем случае было бы, так сказать, рановременно прибегать к такой крайности, – пробормотал он, кутаясь как-то особенно тщательно в шинель свою, – но я вас очень прошу впредь…

– Так что ж об этом толковать! – перебил его спутник на полуслове. – Есть у вас спички папироску зажечь?

XIII

Гриша Юшков в течение всего вечера не проронил ни слова. Он сидел вдали от певшего Острометова, погруженный в какое-то странное настроение духа. Волна пения уносила и его вместе с прочими, но к сладостному ощущению, производимому на него этим пением, примешивалось какое-то назойливое ощущение недовольства, что-то похожее на досаду не то на самого себя, не то на певца, на нескрываемый восторг, возбуждаемый его голосом в слушателях его и слушательницах… Этот «концерт», проносилось у него в мысли, нарушал весь обычай, весь издавна знакомый и дорогой ему обычай вседневной жизни во Всесвятском: тихие разговоры в теснодружеском кружке или чтение хорошей книги за круглым столом, на которое после вечернего чая собирались все жители дома, веселый смех Маши, вечные споры его с нею… Он ехал из Петербурга, радостно чая найти все теми же эти издавна заведенные милые ему порядки. И вдруг не то, совсем не то: новые лица, глупая гитара какая-то… И никогда музыкантшею она не была, a теперь и не оторвешь ее, точно будто околдованная сидит… И он исподлобья следил, все заметнее хмурясь и покусывая губы, за восхищенным выражением искрившихся глаз девушки – и на душе его становилось все тоскливее и тоскливее…

Он поспешно поднялся с места и отошел в самый отдаленный угол гостиной, к одному из окон, выходивших в сад, в ту минуту, когда гости поднялись прощаться: ему инстинктивно претило быть вынужденным подать руку этим незнакомым и уже антипатичным ему людям.

В окно светил сквозь полуобнаженные еще ветви кленов и лип поднявшийся на темно-голубое ночное небо месяц, и какие-то веселые узорчатые тени бежали, словно играя, по дорожкам сада, по просохшей уже глади террасы, расстилавшейся пред домом. Гриша загляделся на них и обернулся, лишь когда никого из «чужих» уже не оставалось в гостиной. Пец, Молотков, Blanchard вышли вслед за хозяевами в сени провожать их. Один Павел Васильевич, убаюканный музыкой, остался дремать в углу дивана, да князь Пужбольский с доктором Фирсовым продолжали сражаться в пикет на противоположной стороне комнаты… Но нет, вот и она тут, – Маша… Она откинулась головой в спинку своего кресла и, уложив руки на его ручки, сидит недвижно, уставившись взглядом в пространство в каком-то «блаженном», желчно сказалось ему в мысли, забытьи…

Он подошел к ней с каким-то странным смущением.

– Я не знал, – начал он с напускною насмешливостью, – что на вас так может сильно действовать музыка.

– Почему же вы думали? – сказала она, не переменяя положения.

– Вы никогда даже и учиться ей не хотели. Я помню, что из-за этого в оны дни было у вас слез и капризов с маменькой, – засмеялся он в ответ.

– И не хотела играть никогда, потому что чувствовала, что никогда из этого у меня ничего не выйдет. И оттого именно, что любила всегда музыку, не хотела оскорблять своих ушей тем, что могла ожидать от собственного моего исполнения.

– Оригинально, как и все у вас, a впрочем…

Он не договорил.

– «Впрочем» что?

И она пристально теперь остановила на нем свои лучистые глаза.

– Вы для меня теперь почти совсем новое лицо. Я оставил вас ребенком…

– А теперь, – перебила она его, – находите во мне такую перемену, что узнавать более не хотите. Так?

– Почему же «не хочу»? – возразил он с живостью. – Очень прошу, напротив.

– Чего это?

– Позволить возобновить с вами знакомство, – насилованно засмеялся он опять.

– Вы в самом деле этого желаете? – спросила чуть не строго девушка.

– Я полагаю, что сомневаться в этом вы даже права никакого не имеете, – сказал на это Гриша, подавляя внезапное смущение.

Она опустила на миг глаза, сжав раздумчиво брови:

– А Петербург что же? – как бы ни к селу ни к городу обратилась она к нему с вопросом.

Но он понял.

– Тоска, мертвечина, отвращение! – вырвалось у него прямо из души.

Она улыбнулась чуть-чуть, как бы одобрительно кивнула подбородком, замолкла опять на минуту и вдруг подняла на него еще раз глаза снизу вверх во всю сияющую ширину их.

– А я кого-то видела в Венеции, Григорий Павлович!..

– Кого это? – спросил он дрогнувшим невольно голосом и мгновенно вспыхивая по самые глаза.

– Вот этого я терпеть не могу – лицемерия! – вскликнула пылко Маша. – Вы очень хорошо знаете, о ком я говорю…

– Положим – знаю, – ответил он не сейчас, – что ж из этого?

Она в свою очередь не сейчас ответила:

– Это вам лучше знать, чем мне.

– Мне это все равно, – произнес он с неожиданною, поразившею девушку искренностью выражения, твердостью.

– И это правда? – протянула она, глядя на него избока.

– Что же, вы полагаете, – и он пожал плечами, – если кто-нибудь схватил простуду, так ему век и оставаться простуженным.

– Так это часто и бывает, – возразила она вдумчиво.

Он усмехнулся опять:

– Нет, слава Богу, я из больницы выписался.

Чуть-чуть заметная улыбка пробежала по губам Маши, но она как бы недоверчиво, медлительно закивала своею белокурою головкой.

– Вы не верите? – поспешно спросил он.

– Почему же, если вы говорите… Только…

Она не договорила, как бы о чем-то задумавшись вдруг.

– Что «только»?

– Нет… я думала, чем же вы жить теперь будете…

«Тобою!» – чуть не сорвалось с уст молодого человека в каком-то внезапном порыве всего его