Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

– Так вы полагали, что без этого мне и жить нельзя будет? – спросил он громко, стараясь придать голосу своему насмешливый оттенок. – В мои годы есть в жизни другие задачи и идеалы.

– Ну да, «в ваши годы», это у вас старая привычка говорить о ваших годах; только годы ничего не значат… Вы знаете пословицу: каков в колыбельке, таков и в могилке…

Она вдруг вздохнула:

– У вас характера нет, Гриша, вот беда!

Гришу Юшкова всего передернуло. Ничто так обидно и болезненно не могло задеть его, как подобный упрек, и потому именно болезненно и обидно, что сам он в глубине сознания не мог не признать всей основательности этого упрека. Но все же не хотелось ему склонить безответно голову под этим ударом:

– С вашей стороны не великодушно, во-первых, злоупотреблять превосходством характера вашего над моим, – подчеркнул он, стараясь принять шутливый тон, – а, во-вторых, если это и действительно так, так ведь это относится не к одному мне, Мария Борисовна. Я сын своего века, a люди этого века все, как известно, бесхарактерны… Возьмите хоть все мужские типы у Тургенева; разве в них вы найдете хоть одного героя, похожего на тех, которыми восхищаетесь вы в Валтер-Скотте или даже в ваших нынешних английских романах? Все они в своем роде Гамлеты… или вернее даже Гамлетики, маленькие, узенькие Гамлетики, – прибавил он с невеселою иронией, – но во всех их одна общая им черта: преобладание рассудка, фантазии, «рефлективности», как говорится, над волей, над действием. Положим, сам Тургенев принадлежал к типам этого сорта, но все мы воспитались на них и на нем; все мы взросли под условиями, при которых не на чем было развиваться в нас элементу воли, некуда было употребить ее…

– А отец мой? a ваш отец? – пылко перебила его Маша, – вы ими были воспитаны, а никем другим; разве есть в них хоть тень чего-нибудь похожего на ваши жалкие «тургеневские типы»?.. Я их оттого-то и терпеть не могу всех, что они так жалки, так постыдны для нас, русских!..

Горячие слова эти отозвались новым щемящим чувством в душе молодого человека.

– Да, – пробормотал он, – отец ваш, мой отец – это другие люди, но вы забыли о той прежней школе, чрез которую прошли они, о тех устоях, на которых держалось все то, чему служили они. А ведь мы, мое поколение, мы взросли на свежих обломках старого и в хаосе постройки нового, недодуманного, недоделанного, недосказанного. У нас из рук вырвали нити, связывавшие нас с прошлым, а света не дали, чтобы разобраться в темноте обещаемого нам будущего. Откуда же нам характера набраться, Марья Борисовна?

Она медленно покачала головой:

– Не то, совсем не то вы говорите. Они, те, о ком я сказала, вынесли из старого все лучшее, что может служить и теперь, и чем они и теперь «служат», как вы говорите. Ничего от вас больше и не требуется – живите, поступайте так, как они живут и поступают, – по совести и по долгу.

– Я не полагаю, чтобы с этой стороны мог кто-либо обвинить меня, – возразил несколько обидчивым тоном Гриша.

– Ах, вы не понимаете меня! – вскликнула нежданно со слезами в голосе девушка. – Я, видно, не умею объяснить, но понимаете вы, что мне это больно, точно ножом меня режут, когда я вижу, что после того, – вы знаете, – проговорила она как бы в скобках, – другое совсем, чем прежде, думают о вас все у нас. Вы, может быть, и не заметите сами, потому что вас все так же любят, как прежде, но… не знаю, как это сказать… но уже не верят в вас так, как до этого.

– Вам и не нужно было говорить мне об этом, – вздохнул Гриша, – я чуток на такие оттенки, я давно заметил… и не виню никого: так это и должно было случиться… Обо мне составилось мнение в течение годов, которого я в действительности не заслуживал, – никто не виноват, кроме меня самого, в том, что подо мной разбился пьедестал, на который возвела меня слишком большая благосклонность к моей особе… А теперь все кончено, Марья Борисовна, да? – спросил он дрожащим шепотом, с лихорадочною тревогой в глазах.

– Ах, и не знаю, ничего я не знаю! – вскликнула она, вскакивая нежданно с места. – Ничего не могу сказать.

И она быстрыми шагами отошла от него.

– Куда же вы? – спросил он чуть не с отчаянием.

– К брату Васе. Мама сейчас прошла, вы и не заметили… Она, наверно, к нему, не заболел ли он!..

XIV

1-Он давно душою жаркой

В перегаре сил,

Всю неволю жизни яркой

Втайне отлюбил.

И не раз в минуты битвы

С жизнью молодой,

В упоении молитвы

Находил покой-1.

Фет. Легенда.

По пути к покоям брата Маша встретилась с возвращавшеюся оттуда матерью.

– Ты к Васе? – спросила Александра Павловна.

– Да, maman, я вижу, вы ушли к нему, и подумала, здоров ли он…

– Ничего, говорит, совершенно здоров, и действительно жару нет, голова свежа. Он ушел к себе потому, говорит, «слишком шумно», и он этого не любит… Ах, Боже мой, – проговорила вдруг болезненно Александра Павловна, опускаясь в кресло (разговор происходил в ее маленькой гостиной), – я уж и не знаю, что будет с ним дальше.

– С Васей, maman?.. o чем вы беспокоитесь?

– Ах, Marie, разве ты не видишь, разве он похож на мальчика его лет? Ни резвости, ни смеха, безответный и смиренный какой-то, точно подстреленная птичка…

– Он прелесть просто, maman, святой какой-то! – вскликнула восторженно Маша.

Александра Павловна вздрогнула вся от слов дочери:

– Ах вот то, что ты говоришь, вот это самое мне и страшно в нем!..

Маша, с присущею ей порывистостью, кинулась на колени пред матерью, охватила шею ее обеими руками, целуя ее в лоб, в щеки, в глаза.

– Мамочка, душечка моя, – говорила она, не то плача, не то смеясь, – ведь это же все от вас у него, эта кротость, смирение; он вам настоящий сын! На что же вы сетуете?

Александра Павловна в свою очередь прижала обеими руками к груди своей белокурую головку дочери.

– Нет, Маша, нет, я в его годы не такая была, я не об одном Боге думала.

Она сложила пальцы и хрустнула ими судорожным движением.

– И ужасно то, что я не могу, я не вправе… ведь, правда, Маша, – с тревожною поспешностью прибавила она, – не смею упрекать его в