Стрижи - Фернандо Арамбуру

Площадка была огорожена, но нам, мальчишкам, не стоило труда проникнуть туда сквозь щель между дощатым забором и стеной соседнего старого здания, позднее тоже снесенного. Вот эта площадка и послужила сценой для первого сексуального опыта в моей жизни.

День клонился к вечеру, и стояла страшная жара. Я пришел туда почти на четверть часа раньше, чем велел Сото. Но меня опередил наш одноклассник по кличке Русский. Увидев его, я немного приободрился, хотя с прошлого вечера здорово мандражировал. В свои шестнадцать лет я совершенно ничего не знал про секс и всю ночь не мог сомкнуть глаз, пытаясь вообразить, что же нас ждет. Русский, с которым я был в приятельских отношениях, угостил меня сигаретой, и мы разговорились. За куревом я узнал, что Сото взял с него меньше, чем с меня.

– Просто я прихожу сюда уже в третий раз, – объяснил Русский.

По его совету я зашел в ближайшую кондитерскую и купил две маленьких шоколадки, потому что сестрица Сото без памяти любила сладкое, и было проще сделать ей это, пока она жует шоколад.

Наверняка в тот же самый миг, несмотря на всю мою неопытность, в голове у меня должны были вспыхнуть сигналы тревоги, и то, что я их не заметил, нельзя оправдать ни возбуждением, ни крайним смятением.

С одной стороны, во мне уже заиграли гормоны, с другой – я успел заплатить двести песет и теперь не находил или не хотел найти повод для позорного отступления.

Нам с Русским пришлось довольно долго ждать Сото и его сестру. Мы все больше склонялись к мысли, что он нас попросту надул. Наконец они появились в конце улицы в сопровождении незнакомого нам типа – высокого, чуть старше нас, с прыщавым лицом. Оба парня молча шли рядом, за ними, отставая на три-четыре шага, следовала толстая девочка с одутловатым лицом и устремленным непонятно куда взглядом.

Едва увидев ее физиономию, я понял, что сестра Сото страдала серьезным умственным расстройством. Ей было четырнадцать лет, глаза ее располагались под выпуклым лбом как-то неровно, к тому же их разделяло слишком большое расстояние, не как у обычных людей… А еще она все время улыбалась, слишком старательно улыбалась, и без всякой причины. Да и пухлое тело выглядело не более привлекательным. Я шепнул Русскому:

– Слушай, она вроде как двинутая.

Мой приятель тоже шепотом ответил:

– Для того, что мы собрались делать, это не имеет никакого значения.

Сначала на площадку пролезли мы четверо, потом Сото крикнул сестре, чтобы она тоже не мешкала. Он обращался с ней не лучше, чем со старым половиком, то и дело обзывал и пинал, но девчонка, несмотря на это, продолжала улыбаться во весь рот, показывая свои редкие зубы и влажные розовые десны.

– Иди сюда, дура проклятая, – покрикивал на нее Сото.

Чтобы только не молчать, я спросил, как ее зовут, но Сото не был расположен к разговорам.

– Ну ты что, не слышала?

Остальные засмеялись, и я, чтобы не отставать от них, тоже.

С внутренней стороны к забору были прислонены несколько кусков картона, на вид не слишком чистых. Сото и прыщавый соорудили из них что-то вроде ложа за кучей битого кирпича – между ней и ржавыми частями подъемного крана. Потом Сото не терпящим возражений тоном приказал сестре сесть на большой камень, быстро стянул с нее туфли и оголил ниже пояса, но она и не думала сопротивляться и не изменила идиотского выражения лица.

– Ну давай, дура, ложись сюда. – И, не дожидаясь, пока она повернется, звонко шлепнул ее по толстой заднице.

Когда девчонка послушно улеглась на картонки, мы потеряли ее из виду. Сото предупредил с обычной для него суровостью:

– Пять минут, не больше.

После чего постановил, что прыщавый парень будет первым. А мы с Русским, чтобы определить очередность, бросили монетку.

11.

Русский вышел из-за кирпичей, застегивая штаны. На площадку уже опускалась ночь. Сото повернулся ко мне:

– Теперь ты.

А я подумал: «Если я опоздаю на ужин, мама рассердится».

Сестра Сото лежала на картонках на спине. Лобок ее покрывали темные волосы. Пока я спускал штаны, она издала какие-то звуки, в которых я с трудом угадал слово «шоколад». Я переспросил:

– Ты хочешь шоколадку?

Но она вместо ответа словно в насмешку повторила свою просьбу на языке, мало напоминающем человеческий.

Я встал на колени между ее ног и при слабом закатном свете не отрываясь смотрел на то, что мне открылось. Я впервые видел это не на фотографии, а вживую. И почувствовал смесь отвращения, зоологического любопытства и неодолимого соблазна. Я протянул сестре Сото пару шоколадок, потом робко дотронулся пальцем до вагины, как дотрагиваются до редкого зверька, от которого запросто можно ждать защитной реакции.

Оттуда шел пронзительный запах, что, вероятно, и мешало мне испытать эрекцию. Я стал сам себе помогать руками. Она лежала спокойно, словно не понимая, что происходит, и жевала шоколад. Губы у нее были измазаны коричневой массой. Преодолев трудности, связанные, наверное, с неуверенностью в себе, волнением и сознанием, что мы делаем что-то не слишком хорошее с бедной дурочкой, я сумел войти в нее. Семя я не изверг, да и не думал об оргазме. Мне было важно любым способом испробовать сам механизм полового акта.

Я быстро натянул штаны. А когда вылезал с площадки, услышал за спиной резкий голос Сото:

– Ну давай, дура. Мы уже закончили.

Я немного опоздал к ужину, но не настолько, чтобы мама подняла крик. Когда я коснулся своей щекой маминой щеки, она сморщилась. И уже через несколько минут, пока мы, не дожидаясь отца, ели суп, внимательно посмотрев на меня, спросила:

– Слушай, ты когда в последний раз принимал душ?

12.

Мне понадобилось не так уж много времени, чтобы полюбить Ла-Гиндалеру и привольное холостяцкое житье, которое оставляло простор для чтения, любимых занятий, встреч и бесед с моим другом Хромым и прогулок с Пепой… Разумеется, я грустил, страдал от одиночества и от того, что оказался в роли проигравшего, к тому же платил алименты, хотя это с финансовой точки зрения не было более серьезной обузой, чем прежняя часть семейных расходов, выпадавшая на мою долю.

Оценив ситуацию с практической стороны и решив не поддаваться унынию, я твердо понял, что развод