Красное и белое, или Люсьен Левен - Стендаль

«Этот молодой рекетмейстер Левен сам по себе неплох. Если бы половину его личных достоинств можно было обменять на определенное положение в свете, которого никто не стал бы оспаривать, из него, пожалуй, что-нибудь и вышло бы. Таков же, каков он в данное время, со своими благородными, но простыми, порой даже наивными манерами, он пришелся бы скорее ко двору одной из тех дамочек, которые мечтают о любовной интрижке, а не о высоком положении в обществе».

Она сама ужаснулась вульгарному образу своих мыслей. «Он не имеет никакого имени. Это просто юнец, сын богатого банкира, злоязычием составившего себе репутацию остроумца. Господин Люсьен всего-навсего дебютант на поприще, где господин Гранде ушел так далеко вперед: у него нет ни имени, ни влиятельных родственников, пользующихся весом в высшем обществе. Он ничего не может прибавить к занимаемому мною положению. Всякий раз, когда господин Левен будет приглашен в Тюильри, я тоже буду приглашена, и даже раньше, чем он. Ему никогда не выпадала честь танцевать с принцессами крови».

Вот о чем думала госпожа Гранде, стараясь при взгляде на Люсьена найти подтверждение своим мыслям, между тем как он считал, что она целиком поглощена проступком бакалейщика Беранвиля и наказанием, которому его надлежало бы подвергнуть, лишив его поставок штабу национальной гвардии.

Через полчаса Люсьен, окончательно убедившись, что его принимают с подчеркнутой холодностью, оказался по отношению к прелестной госпоже Гранде в положении знатока, покупающего посредственную картину: поскольку он рассчитывает приобрести ее за несколько луидоров, он преувеличивает ее достоинства; если же продавец заламывает чрезмерную цену, картина сразу становится смешна в глазах знатока, который замечает в ней одни лишь недостатки и впоследствии вспоминает о ней только для того, чтобы посмеяться.

«Эти глупцы считают, – подумал Люсьен, – что меня привела сюда страсть. Что же делает мужчина, сгорающий от пылкой любви, когда видит, что такая красивая женщина оказывает ему столь дурной прием? Он погружается в самую мрачную, молчаливую меланхолию». И Люсьен не произнес больше ни слова.

«Как хорошо разбираются люди в чужих страстях! – продолжал он, улыбнувшись собственным мыслям. – Когда, мне кажется, я находился как раз в том состоянии, которое я теперь изображаю, никто в кафе Шарпантье не обращал на это внимания». Люсьен сидел, как пригвожденный к стулу, сохраняя самую похвальную неподвижность; к несчастью, он не мог заткнуть себе уши.

К десяти часам в гостиную шумно вошел господин де Торпе, молодой экс-депутат, красавец-мужчина, красноречивый редактор одной из министерских газет.

– Читали вы «Messager», сударыня? – спросил он, подходя к хозяйке дома с пошлым и почти фамильярным видом, как бы нарочно подчеркивая свою близость к женщине, к которой были привлечены взоры света. – Читали вы «Messager»? Они не могут ответить на несколько строчек, которые я напечатал сегодня утром по поводу усиления деятельности реформистов и вообще по поводу последнего этапа их идей; я в нескольких словах рассмотрел вопрос об увеличении числа избирателей. В Англии их восемьсот тысяч, а у нас только сто восемьдесят тысяч, но если кинуть беглый взгляд на Англию, что я увижу в первую очередь? Какая вершина приковывает к себе и поражает мой взор ослепительным блеском? Могущественная, пользующаяся почетом аристократия, глубоко вросшая корнями в обычаи этого, прежде всего серьезного народа – серьезного потому, что это народ библейский. А что я вижу по сю сторону пролива? Людей богатых – и только. Через два года наследники их богатств и их имен очутятся, может быть, в Сент-Пелажи…

Эта речь, с таким тактом обращенная к жене буржуа и богачке, бабушка которой не имела своей кареты, сначала позабавила Люсьена. Но, к сожалению, господин де Торпе не умел быть лаконичным, ему нужны были длинные периоды. «Этот наглый фанфарон считает своим долгом изъясняться языком господина де Шатобриана», – подумал выведенный из терпения Люсьен. Он обронил две-три фразы, которые, разъясни он их этой аудитории, сочли бы за шутку, но тут же оборвал себя: «Я веду себя не как человек, охваченный страстью. Прием, оказанный мне госпожой Гранде, обязывает меня быть молчаливым и печальным».

Вынужденный хранить молчание, Люсьен услышал столько глупостей, увидел столько низменных чувств, кичливо выставляемых напоказ, что ему почудилось, будто он находится в передней своего отца. «Когда моей матери попадаются лакеи, разглагольствующие, как господин де Торпе, она им отказывает от места».

Ему очень не понравился изящный орнамент в маленькой овальной гостиной госпожи Гранде. Он был неправ: трудно было придумать что-либо более изысканное и менее кричащее. Если бы не овальная форма помещения и не излишняя яркость некоторых украшений, намеренно введенных архитектором в убранство комнаты, эта прелестная гостиная походила бы на храм. О таких произведениях художники в своем кругу отзываются: «Это на грани настоящего искусства». Но наглость господина де Торпе портила в глазах Люсьена все. Молодость и цветущий вид хозяйки дома, несмотря на то что дурной прием, оказанный ему, придавал им некоторую пикантность, все же, по его мнению, чем-то напоминали горничную.

Люсьен продолжал считать, что он философски смотрит на вещи, между тем как ему просто внушала отвращение наглость. Именно это свойство, доходившее до предела у господина де Торпе и столь необходимое для успеха, вызывало у него чувство гадливости, граничащей с гневом. Это отвращение к столь необходимой в жизни черте характера было симптомом, более всего тревожившим господина Левена-отца, когда он думал о сыне. «Он не создан для нашего времени, – говорил он себе, – до самой смерти он останется лишь пошло-добродетельным человеком».

Когда кто-то предложил сыграть неизбежную партию на бильярде, Люсьен увидел, что господин де Торпе уже протягивает руку к шару. Люсьен больше не был в состоянии выносить оглушительный голос этого красавца. Отвращение Люсьена было так велико, что он почувствовал себя не в силах двигаться вокруг бильярда и молча вышел медленной походкой, как подобает человеку, сраженному несчастьем.

«Всего одиннадцать часов!» – с радостью констатировал Люсьен, и впервые за весь сезон он помчался в Оперу.

В отцовской закрытой ложе он застал мадемуазель Раймонду; она уже четверть часа сидела одна и умирала от желания поболтать. Люсьен слушал ее с неожиданным для себя удовольствием и был с нею очаровательно любезен. «Вот это – настоящее остроумие! – с увлечением думал он. – Как оно резко отличается от медлительно-однообразной напыщенности салона Гранде!»

– Вы очаровательны, прелестная Раймонда; во всяком случае, я очарован. Расскажите же мне про громкую историю ссоры госпожи ***