При опознании - задержать (сборник) - Василий Фёдорович Хомченко

— Браво! Брависсимо! Ура! — донеслось в этот миг с берега, и из-за кустов вышли Валерия и Цезик, захлопали в ладоши. — Браво! Горько!

— Нам сладко, — ответил, совсем не смутившись, Зимин. — Правда, Алена?

— Сладко! Сладко! — крикнула Алена, и они теперь уже демонстративно поцеловались дважды.

— Удалой молодец девицу голубит, — пропел Цезик. — Возьмите нас в лодку.

— И правда, возьмите, — попросилась и Валерия.

Зимин направил лодку к берегу и посадил Валерию на нос, а Цезика на корму.

— Вот и сидите отдельно, — посмеялся он, — а мы с Аленой будем целоваться.

На ужин они опоздали.

Вечером, лежа в постели, Алена говорила Валерии:

— Мне так хорошо. Аркадий Кондратьевич меня любит. Это правда. Он не может обманывать. Он человек добрый, а добрые не обманывают. Я верю. Боже, как мне повезло, что приехала именно в этот санаторий и именно теперь. Где бы я его встретила? Так и жила бы одна в своем поселке. Так и жила бы…

Валерия слушала ее молча, кивала головой с накрученными на бигуди волосами, соглашаясь, что Зимин в самом деле хороший человек.

— А если он любит меня, то что? — Алена сбросила с себя одеяло, села. — Что должен сделать?

— Повести в загс и жениться, — серьезно, без тени улыбки ответила Валерия.

— В загс? — Алена настороженно смотрела на Валерию. — Сразу туда? А он мне об этом не говорил.

— Так скажи сама ему.

— А узелки на веревочке я все развязала, — улыбнулась Алена и снова легла.

Валерия не поняла, о каких узелках и веревочке идет речь, и не стала переспрашивать. Только предупредила:

— На курорте, бывает, вспыхивают такие страсти-мордасти, что… Вспомни чеховскую «Даму с собачкой».

— Я кино видела. Но ведь там любовь несчастная. Он и она — семейные. А мы с Аркадием Кондратьевичем оба одинокие.

— Ну так и радуйся. И дай бог тебе счастья. Женой ты будешь примерной, верной. Можешь еще и ребенка ему подарить.

— Ребенка? Нет уж, поздно.

— По годам не поздно. Сорок шесть только. Можешь.

— Если бы… — с тоской в голосе промолвила Алена.

Валерия не заметила ее тоски, сказала о своем:

— А Цезика, этого пузанка, надо водить, как теленка на веревочке. Послушный теленок. Твой ровесник, а… — Валерия покачала головой, затряслась от смеха, — будто все впервые.

— Как впервые? — не поняла Алена. — Он же был женат.

— И теперь считается женатым, жена поехала без развода и два года голоса не подает.

— Он любит вас?

— Пусть только попробует не любить, — смеясь, погрозила она пальцем.

— Так вы, может, и поженитесь?

— Ой, Алена, наивная ты, — сразу посерьезнела Валерия. — Во-первых, я старше его, и намного. Для женщины это большая преграда. Да и любовь наша курортная. Налюбимся, разъедемся. И все. Это у вас серьезно.

В дверь постучали. Валерия и Алена натянули повыше одеяла, крикнули, чтобы заходили. Вошел Семен Раков, в майке, спортивных брюках, в шлепанцах на босую ногу. Принес Алене туфли, которые брал в ремонт.

— Готово, землячка, — поставил он туфли на тумбочку возле Алены. — Я вот подметки прибил. Правда, одна из двух кусков составлена, целой не оказалось. Но ручаюсь, надолго хватит.

Алена взяла туфли, оглядела — работа аккуратная. Поблагодарила и потянулась за кошельком, спрашивая, сколько должна за работу.

— Что ты, что ты, землячка, спасибо, что работу мне дала, а то ведь нечем заняться. Не надо мне денег. Я, если б захотел заработать, давно бы все стены в хате червонцами оклеил. Я же еще и столяр, и печник.

— Семен, а говорят, ты неженатый, — спросила Валерия. — Что ж так? В деревнях женщин хватает.

— Ага, баба у меня есть, а жены нет.

— Как это понять?

— Ну, живет у меня одна, помогает по хозяйству, а в сельсовете я с ней не расписан.

— Почему же не распишешься?

— Нельзя, не распишут. Она, — постучал себя по виску Семен, — не в своем уме.

— Больная?

— Больная. Тихая, никому зла не делает. Молчит целыми днями, только изредка словечко какое скажет. И живет у меня с войны. Молоденькая была, совсем дитя, когда ее снасильничали, а потом расстреляли каратели. А она ожила, выползла из сарая, пришла в себя. Из детдома она была. Мать моя приютила ее в своей хате. Вот и живет с тех пор. А красавица была… Да и теперь красивая.

— Замолчи! — вдруг вскрикнула Алена, зажав руками уши. — Уходи отсюда! Уходи!

— Алена, что с тобой? — испугалась Валерия и, не стесняясь Семена, в одной сорочке подбежала к ней, присела на край кровати. — Успокойся, ну не надо. — Она трясла всхлипывающую Алену за плечи, гладила ее по голове. — Я дам тебе сейчас валерьянки. — Накапала в стакан капель, добавила воды и заставила Алену выпить. — Ты снова что-то вспомнила. Не надо вспоминать, не думай о прошлом.

Семен, растерянный и испуганный, засуетился, замахал руками, словно отмахивался от того, что рассказал, и, шлепая задниками тапок, поспешно вышел из комнаты.

— Ну, вот и хорошо, вот и легче тебе, — успокаивала Алену Валерия. Ты о веселом подумай, смешное что-нибудь припомни.

Алена уже не плакала, лежала, уставившись невидящими глазами в потолок, только губы ее еще изредка подергивались.

— И со мной ведь было такое же. Было…

— Не надо об этом, — прервала ее Валерия. — Не будем на ночь глядя… Ах ты, проклятая война, никак не оставит нас в покое, травит души смрадным чадом. Все не развеется ее пепел. Проклятая… Спи, Алена. Давай спать, и пусть нам приснятся хорошие сны. — Накапала себе валерьянки и тоже выпила.

Потушив свет, они долго лежали молча. Никак не удавалось заснуть. А когда наконец заснули, сон у обеих был неглубокий, беспокойный, и каждой снилось что-то тревожное.

Как и обещал Зимин, в следующее воскресенье, сразу после завтрака, он повез Алену в город. Перед тем как пойти на квартиру, он поводил ее по улицам, показал памятники, скверы. Особенно ей понравился сквер, в котором стоял памятник поэту и был фонтан с красивыми девушками, опускающими на воду венки. Алена с тайным восхищением смотрела на юных красавиц, по-женски стесняясь их обнаженных тел. Посидели в кафе, съели мороженое. Алена призналась, что ела его очень давно — в их поселке такого лакомства не бывает.

Из кафе к своему дому Зимин вел Алену под руку. В витринах