Поколение - Николай Владимирович Курочкин

и перед воротами через всю улицу наросла порядочная толпа. В этой толпе чужой отдельной кучкой держались музыканты. Зажав под мышками свои видавшие виды трубы, они привычно ждали, думая о чем-то своем и, вероятно, далеком от происходящего здесь. Особенно «хорош» был ударник: в сереньком пиджачке и в черных, вытянутых на коленях тренировочных брюках, лицо рыхлое, испитое и абсолютно отрешенное, точно он спал стоя с открытыми глазами. Он вызывал самую большую неприязнь у Першина, и в голове у него, как лотерейные шары в барабане, ворочались какие-то гладкие и возвышенно-банальные мысли: «Вот-де он, конец человеческий… Как же все это глупо»… и тому подобное.

Но вот зашевелился, задвигался народ во дворе, из дома выплеснулись наружу громкие причитания. Музыканты изготовились, старшой поднес трубу к губам, кивнул — и родилась, и потекла над утихшим селом чистая и скорбная музыка, от которой сердце сжималось в комок и замирало дыхание. И музыканты словно переродились, особенно ударник: он подтянулся, выпрямился, как бы устремляясь ввысь, когда, сдвинув руки с тарелками, тотчас разводил их и высоко воздевал к небу, а лицо при этом было строгое и торжественно-сосредоточенное.

Весь день потом до позднего и тяжелого забытья нет-нет да и возникала перед глазами у Першина эта картина.

Ваню как привезли в закрытом гробу, так и не открывали, потому что он сильно обгорел в машине, пока ее удалось затушить. И, может, потому, что никто его мертвым не видел — а народу было очень много, — поминки проходили как-то уж очень оживленно, как обед на полевом стане, когда работники группами прибывают с окрестных полей и, быстро «заправившись», уступают место другим. А может, это Першину одному так казалось из-за его муторного состояния. Он для приличия посидел, но только выпил водки и заел сладкой кутьей, испугался тотчас, не нарушил ли он этим какого-нибудь неизвестного правила. Но никто, похоже, ничего не заметил или не придали этому значения.

Больше всего Першину сейчас хотелось одиночества, но время еще было рабочее, и он по инерции пошел в контору. И хотя контора была тихой, как покинутый командой корабль, он постарался неслышно проникнуть в свой кабинет, боясь, что окажется где-нибудь за дверями истомившаяся от безлюдья душа и привяжется с разговорами.

От водки его отпустило немного, словно размякли какие-то путы, сжимавшие все внутри. Он сел за стол, но привычный вид его с разными засунутыми под стекло бумажками был неприятен. Он отвернулся и стал смотреть в окно, выходившее на Хорошиловский лес, ярусами поднимавшийся в гору от речки: ярко-зеленый тальник, потом потемнее — осинник с березами, а выше — и вовсе темный с бурым оттенком сосняк. В этом лесу во время колчаковщины беляки зарубили двух братьев Хорошиловых. Пришли без погон, с красными лентами на шапках — под партизан. Про такие фокусы уже были наслышаны здесь, да и странно показалось многим, что в отряде не нашлось никого из знакомых по всей округе. Но братья были горячие, нетерпеливые — поддались обману, попросились к ним. Их взяли, но только речку переехали, за первыми же кустами связали, а в лесу столкнули с телеги и шашками порубили. Когда-то, маленьким, Першин не мог об этом думать без слез: так горько было представлять их под саблями — беспомощных, неловких, точно бескрылые птицы. Разве могли они знать, садясь на телегу, что жизнь их оборвется так неожиданно и так подло…

И разве мог знать Ваня Прохоров, что это последний его рейс. И может ли кто-нибудь вообще знать наперед об этом, если только не болен смертельно или не приговорен… Тогда какой же в этом смысл? Банальный вопрос. С точки зрения общефилософской никакого смысла во всем этом нет. А с точки зрения историка? Ведь он, Коля Першин, — дипломированный историк. И как историк он знает один убедительный смысл жизни: оставить что-то после себя будущим поколениям…

Прадеды Першина, бежавшие сюда из тесноты Курской губернии, не были историками и не могли, наверное, рассуждать о смысле жизни так, как их грядущий праправнук, вычитавший все это из разных мудреных книг. Гонимые безземельем и нуждой крестьяне, они осели здесь: подняли землю, обстроились, дали названия разным памятным и приметным местам. И они понимали, что делают это уже не столько для себя, сколько для детей и внуков, то есть вполне сознательно старались оставить как можно больше.

Братья Хорошиловы пусть ничего и не успели сделать, но оставили хотя бы свою ненависть к подлым убийцам, которая будет жить, пока будет жива память о братьях на этой земле… А случись что с ним завтра — что он оставит после себя, кроме этих бумажек под стеклом?

Першин встал, походил по комнате, посмотрел на часы: рабочего времени еще сорок минут. Если Иван Савельевич у себя, можно договориться с ним о встрече на завтра. Завтра ему как раз надо в райком профсоюзов… Першин сел, подвинул к себе телефон. А если ничего не выйдет… А слово не воробей… Особенно в его положении: вылетит — можно так вылететь вслед за ним, что неизвестно, где и как сядешь… «Вот и страшок чиновничий побежал по жилкам. А когда-то думал: да что мне? Ну, попрут с должности — что ж я, на кусок хлеба не заработаю?»

Набрал номер.

— Здравствуйте, Иван Савельевич! Это Першин из совхоза «Путь правды»…

— Да-да, здравствуйте! — живо и радушно ответил голос в трубке. — Слушаю вас, Николай Егорович.

Это было приятно и очень обрадовало Першина, ведь и встречались немного, а имя помнит, и голос такой доброжелательный.

— Иван Савельевич, я не мог бы зайти к вам завтра… по очень важному делу?

— Пожалуйста. В какое время вы хотите? Я до обеда занят, к сожалению… Давайте сразу после обеда?.. Устраивает?.. Очень хорошо. А вы не можете мне сказать, о чем будет разговор? Я бы обдумал что-то…

«Он все понимает, — догадался Першин. — Тут тянуть нечего — надо выкладывать. А он действительно обдумает, прикинет какие-то варианты».

— Разговор вот о чем, Иван Савельич, я окончил пединститут заочно, а работаю не по специальности…

— Так-так, понятно. Больше не нужно!.. Только один вопрос в связи с этим: какой у вас предмет? История, наверно?.. Я так и подумал. С историками у нас как раз обстоит неплохо…

— Значит, не надо приходить? — испугался Першин.

— Неплохо — это не так уж и хорошо: относительно неплохо, если уж определять наше положение вообще. Да это и не самое, главное препятствие, насколько я могу предвидеть… Так что давайте до завтра? Хорошо?

Хорошего в том, что узнал Першин от заврайоно, было мало. Хотя, в