Учитель Гнус - Генрих Манн

– Мы с ним не знаемся, – объявил Ломан.

– Почему так? Очень образованный человек, а главное, ничего не стоит обвести его вокруг пальца.

– Ну и обводите!

– Да что вы, смеетесь, я-то тут при чем? Хотя кое-кому из нас…

Она не договорила, потому что Кизелак пощекотал ее под мышками, предварительно убедившись, что никто их не видит.

– Полегче, полегче, мальчик. – Она сняла пенсне с кончика носа. – Попадетесь на глаза Киперту, уж он вам покажет.

– А разве он кусается? – спросил Кизелак, не меняя позы. В ответ она таинственно кивнула, словно убеждая ребенка, что домовой и вправду существует.

Тут вмешался Ломан. Засунув руки в карманы, он развалился на стуле у зеркала.

– Ты нахал, Кизелак, и, несомненно, пересолил с Гнусом. Зачем тебе понадобилось дразнить его, когда он уж и без того уходил? Он ведь тоже только человек, и нечего ему приписывать сверхчеловеческую подлость. А теперь он может здорово подвести нас.

– Пусть попробует, – хвастливо отвечал Кизелак.

Эрцум сидел посреди комнаты, упершись локтями в стол; он что-то бурчал себе под нос: его красное лицо под рыжей щетинистой шевелюрой, блестевшей в свете лампы, было упорно обращено к двери. Внезапно он стукнул кулаком по столу.

– Если эта скотина еще раз сунется сюда, я ему все кости переломаю!

– Здорово! – заметил Кизелак. – Тогда он не сможет вернуть нам наши сочинения. Мое – сплошная чушь!

Ломан с улыбкой следил за ними.

– Малютка, видно, основательно вскружила тебе башку, Эрцум. В тебе говорит настоящая любовь.

В зале стихли аплодисменты, и дверь открылась.

– Сударыня, здесь из-за вас готовится убийство, – объявил Ломан.

– Оставьте при себе ваши глупые остроты, – сердито отрезала она. – Я говорила с вашим учителем; он тоже от вас не в восторге.

– Что ему надо, этому старому ослу?

– Сделать из вас котлеты – больше ничего.

– Фрейлейн Роза! – пролепетал Эрцум; с того момента, как она вошла в комнату, спина его выражала смирение, а взгляд мольбу.

– С вами тоже каши не сваришь, – заявила она. – Надо было сидеть в зале и хлопать что есть мочи. Какие-то проходимцы собирались меня освистать.

Эрцум бросился к двери.

– Где они, покажите, где?

Она потянула его назад.

– Скандальте, скандальте, господин граф. Меня сегодня же вечером вышвырнут отсюда. И вы отвезете меня в свой дворец!

– Вы не правы, сударыня, – сказал Ломан. – Он сегодня опять бегал к своему опекуну, консулу Бретпоту. Но этот мещанин ничего не смыслит в великих страстях и денег ему не дает. Эрцум, если б это от него зависело, готов был бы сложить к вашим ногам все: имя, блестящую будущность, состояние. Ей-богу, он достаточно прост, чтобы так это и сделать. Поэтому, сударыня, грех вам злоупотреблять его простотой. Пожалейте его!

– Я сама знаю, что мне делать, трещотка вы этакая… У вашего дружка хоть и не такой длинный язык, да зато больше шансов, что он у меня…

– Дойдет до конца соответствующего класса, – закончил Кизелак.

– А вас я насквозь вижу, вы – грязный шептун. – Она поближе подошла к Ломану. – Здесь вы строите из себя недотрогу, а за спиной сочиняете про людей невесть какие пакости.

Ломан смущенно рассмеялся.

– Запомните, вы последний, кому я дам повод хвастаться тем, что я в интересном положении. Понятно вам? Последний.

– Ну что ж! Последний так последний. Я подожду, – со скучливой миной отвечал Ломан, и как только она повернулась к нему спиной, вытянул ноги и поднял глаза к потолку. Ведь он-то присутствовал здесь не в качестве заинтересованного лица, а как иронизирующий зритель. Ему до нее никакого дела нет. С его, Ломана, чувствами дело обстоит куда серьезнее, но об этом никто никогда не узнает… Его панцирь – насмешка…

Передохнувший рояль снова забренчал.

– Роза, твой любимый вальс, – сказала толстуха.

– Кто хочет танцевать? – спросила Роза. Она уже покачивала бедрами и улыбалась Эрцуму. Но Кизелак опередил мешковатого графа. Он обнял Розу, закружился с нею и вдруг – коварно ее оттолкнул. Она чуть не упала. При этом он показал ей язык и исподтишка ущипнул в зад. Она испугалась и сказала сердито, но, впрочем, не без нежности:

– Если ты, шельмец, еще раз такое сделаешь, я скажу ему, и он с тебя шкуру спустит.

– Ну, это ты брось, – шепотом посоветовал Кизелак. – У меня тоже найдется, что ему сказать.

Они смеялись, стараясь сохранить неподвижные лица. Эрцум ошалелыми глазами смотрел на них; его красная физиономия покрылась каплями пота.

Ломан между тем пригласил толстуху. Роза отошла от Кизелака и смотрела на Ломана; он был хороший танцор. В его руках толстуха казалась невесомой.

Решив, что с него довольно, Ломан милостиво кивнул своей даме и, не замечая Розы, сел на место. Она подошла к нему.

– Так и быть, потанцую с вами, хоть на что-нибудь, да пригодитесь!

Он пожал плечами, придал своему лицу подчеркнуто безразличное выражение и поднялся. Она вальсировала долго, сладострастно и самозабвенно.

– Может быть, хватит? – учтиво осведомился Ломан.

Она очнулась.

– В таком случае… Я хочу пить! – воскликнула она, с трудом переводя дыханье. – Господин граф, дайте мне чего-нибудь выпить, не то я свалюсь.

– Он и сам-то едва стоит на ногах, – заметил Ломан. – И рожа у него точно пьяная луна.

Эрцум сопел, как будто бы это он все время крутил девицу. Он наклонил бутылку, задрожавшую в его руке, но из нее почти ничего не вылилось. Растерянно взглянул на Розу. Она смеялась. Толстуха сказала:

– Ваш учитель – мастер насчет выпивки.

Эрцум понял. В глазах у него помутилось. Он схватил пустую бутылку за горлышко, как палицу.

– Тс-с! – остановила его Роза. Смерив его пристальным взглядом, она сказала: – Я уронила под стол платок. Поднимите-ка его.

Эрцум наклонился, сунул голову под стол и потянулся за платком. Но колени его подогнулись; он пополз на животе, – Роза не сводила с него глаз, – схватил платок зубами и на четвереньках вылез из-под стола. Так он и замер, с закрытыми глазами, одурманенный жирным пахучим вкусом сероватой тряпки, измазанной гримом. Возле его опущенных век, почти вплотную, но недоступная, стояла женщина, о которой он мечтал днем и ночью, в которую он верил, за которую положил бы жизнь! И потому, что она была бедна, а он еще не был вправе поднять ее до себя, ей приходилось подвергать опасности свою чистоту, общаться с грязными людишками, даже с Гнусом. Страшная и странная судьба!

Налюбовавшись своей затеей, она взяла платок у него из рук и сказала:

– Молодчина, песик!

– Очаровательно! – заметил Ломан.

А Кизелак, поднеся ко рту палец с обгрызанным ногтем, задорно взглянул сначала на одного приятеля, потом на другого:

– Не задаваться! Вы все равно не дойдете до конца класса и не достигнете цели.

И подмигнул Розе Фрелих. Сам он уже достиг цели.

Ломан сказал:

– Половина одиннадцатого, Эрцум, твой пастор уже воротился из пивной, и тебе пора бай-бай.

Кизелак что-то шепнул Розе игриво, но с угрозой. Когда оба других вышли, он уже куда-то исчез.

Приятели зашагали к городским воротам.

– Я могу тебя проводить подальше, – заметил Ломан. – Мои старики на балу у консула Бретпота. А почему, спрашивается, нашего брата не приглашают? Там отплясывают гусыни, вместе с которыми я брал уроки танцев.

Эрцум что есть силы замотал головой:

– Такой женщины там не встретишь! Во время летних каникул я видел на семейном празднике всех эрцумовских барышень, не считая эрцумовских супруг, в девичестве Пюггелькрок, в девичестве Алефельдт, в девичестве Каценелленбоген…

– И так далее.

– И ты думаешь, хоть у одной из них было это?

– Что именно?

– Одним словом, это. Сам знаешь. И еще то, что насущно важно в женщине, так сказать, душа.

Эрцум сказал «так сказать», потому что застыдился слова «душа».

– И вдобавок носовой платок, какого ни у одной Пюггелькрок не сыщется, – закончил Ломан.

Эрцум не сразу понял намек.

Он прилагал все усилия, чтобы разобраться в темных инстинктах, толкнувших его на столь странный поступок.

– Не думай, – начал он, – что