Трое в тайге - Станислав Васильевич Мелешин

Никита встал, обнял Олану, поцеловал крепко в губы:

— Любишь?

— Да!

Увидел слезы на щеках, смахнул рукой.

— Идем!

Подал руку. Олана взяла руку Никиты — встала.

Багыр загородил собою дверь, закричал:

— Куда?!

Кинулся к лавке, сбросил оленью выделку — запушились, заискрились на лавке, как живые, собольи меха.

— Смотри, это тебе!

Лицо у Багыра красное, глаза раскрылись — блестят, схватил соболей, споткнулся, как будто тяжелые… Олана рукой отвела отца от двери.

— Не хочу на Пелым.

— Олана, дочь, постой!..

…В тайге катятся белые волны снега. Начинается вьюга, будет гулять она, свободная и шумливая по оврагам, полянам, меж стволов и ветвей… Скрипят раскачиваясь, высокие ели. Шумят зеленые сосны. Ветер, перемешанный со снегом, продувает все вокруг…

Заплакала Олана, остановилась.

Никита пошел вперед. Лыжи хорошо скользят! Оглянулся — услышал хриплый голос Багыра: «Ла-нн-ка-а! Вер-ни-ись!».

Ветер заглушает голос Багыра. Смотрит Олана на отца: стоит, увешанный соболями, в снегу у раскрытой двери избы, машет руками. Лают, бегая вокруг него, умные собаки-лайки. Олени нюхают ветер. Отец один — отвернулась Олана.

А впереди идет на лыжах прямо на ветер Никита Бахтиаров — ее муж, сильный, хороший человек. Догнала — пошли рядом.

ОЛЬГА ИВАНОВНА

I

Ольга с силой прихлопнула дверь. Никогда еще она не чувствовала себя такой злой и уставшей. Кончился осмотр первой партии оленей, прибывших с летних пастбищ.

Для Ольги работы прибавилось вдвое. С пастбищ олени привели с собой немало болезней… Отяжелевшие важенки на пастбищах и в пути произвели худосочный отел…

Ольга шагала по кабинету, заложив руки за спину, и кусала губы: «Больные, тощие олени. Судороги, поранения конечностей, кожи, воспалительные процессы в легких — и в результате — сухое, жесткое, невкусное мясо и жалобы комбината. Это же безобразие!»

Бросила на стол листки с диагнозами, села, обхватив голову руками: «Спокойней, спокойней».

Отодвинула диагнозы в сторону: «Страшно подумать — тридцать процентов оленей больны копыткой! Совершенно ясно: оленеводы вели стадо не в обход, а прямой дорогой через каменные площадки. В результате — хромые, чахнущие от боли и нервных судорог олени…»

За спиной кто-то кашлянул.

Ольга подняла голову, обернулась. У двери стоял молодой манси — Хантазеев — бригадир оленегонов, вызванный Ольгой. Хантазеев, улыбаясь, держал в руке трубку, не решаясь закурить в присутствии русской женщины-врача. Он смотрел на Ольгу, наклонив голову набок, прищурив раскосые черные глаза, и был, казалось, совершенно спокоен.

Ольга разглядывала его скуластое, наивное и в то же время с хитрецой лицо и удивлялась, как может человек не чувствовать свою вину.

— Ну, садись, дорогой! Разговор у нас будет особый…

Хантазеев только что вернулся с летних пастбищ, но сдав оленей в совхоз, уже успел переодеться в свой новый пиджак, брюки и сапоги, которыми недавно его премировали. Хантазеев работает в совхозе оленеводом со дня его основания. Семья у него большая: старая мать, две сестры-ученицы и младший братишка, — но из работников в семье Хантазеев один и считается старшим.

Ольга представила, как скоро Хантазеевы выйдут провожать своего кормильца с оленями на зимние пастбища, всей семьей пройдут по совхозной улице за околицу. Ольга всегда была свидетелем семейных прощаний в совхозе и видела дружбу и веселье мансийских и русских семей, провожающих своих работников в далекий путь, и сейчас она вспомнила, как когда-то провожала мать своих дочерей — Ольгу на Север работать, а младшую сестру Ольги, не окончившую из-за болезни институт, — к морю на курорт, лечиться. Ольга была веселой — она в первый раз уезжала из дома далеко и надолго, а сестра завидовала ей, и грустно стояла у поезда.

Хантазеев посмотрел Ольге в глаза, заметил тень на ее лице и по-родному, ласково улыбнулся.

— Вот принес подарок свой, возьми, Ольга Ивановна.

Хантазеев вынул из-за пазухи сверток и развернул. На стол легла пушистая шкура песца, она заискрилась как полоска лунного света, как голубой снег. Ольга досадливо вздохнула. «Задобрить хочет?! Ой, что это я! Может, парень и ничего не знает, от всего сердца дарит… Не взять — обидится».

— Подождем, — отодвинула руку Хантазеева с песцом.

Хантазеев сел подальше, спрятал трубку в карман, так и не закурив, руки положил на колени, наклонил снова голову — что-то тревожное мелькнуло в его маленьких прищуренных глазах…

— Скажи, оленей гнали по камням? По гололедице?

— Оленей вели правильной дорогой, старой дорогой, — Хантазеев замолчал, поднял голову, сжал губы.

«Отпирается, — подумала Ольга. — А может он и не виноват… Что это я как допрос веду! По-другому надо…»

— Песца давно убил? Сколько напромышлял?

Хантазеев заулыбался:

— Недавно… по дороге охотились… восемь шкурок добыл!

— Далеко это отсюда?

Хантазеев присвистнул.

— Э! Тоже на охоту хочешь пойти?! Тебе, Ольга Ивановна, скажу. Три версты отсюда будет. Песцов добыл, когда шли через бугры — так скорее в совхоз оленей привели… Восемь шкурок сдам — денег много-много будет! А это тебе, тебе…

— Слушай, скажи правду, долго по камням стадо вели?

— Немного вели… по буграм…

Ольга вздыхает: «Что же теперь… Скрыть или сказать Матвееву? Нет, не скажу. Матвеев скорее всего сразу выгонит Хантазеева с работы и, чего доброго, под суд отдаст… А куда он… с семьей… Обсудим этот вопрос на партбюро».

Ольга раздвинула занавеску окна.

— Смотри!

Во дворе по изоляционному загону бродили тощие, хромающие олени. Хантазеев прильнул к окну. Ольга взяла со стола песцовую шкурку и, волнуясь, произнесла: — Вот эта шкурка песца — она стоит не так дорого! А смотри, сколько больных оленей в совхозе. Одна шкурка — двести больных оленей!

Хантазеев серьезно встревожился, раскрыл широко глаза, беззвучно зашептал:

— Оленю больно… оленю больно, — повернулся к Ольге.

— Прости, товарищ Ольга Ивановна… Спешили мы к сроку, на убой оленей вели… Мясокомбинату туши нужны — директор сказал.

Ольга положила руку Хантазееву на плечо:

— Всей бригаде покажи больных оленей, поговори с манси — погонщиками.

Хантазеев кивнул:

— Да, да! Больно оленю, больно… Нельзя, нехорошо так, — стоял растерянный и смущенный, держа в руке песца, — не знал, что со шкуркой делать.

— Песца не возьму. Мне он не нужен. А семье твоей пригодится. Девочке на воротничок. Не обижайся. Иди. Поговори с бригадой.

Хантазеев торопливо вышел. Ольга спокойно села за стол, достала из ящика стола свои записки, сделала заметки. Задумалась: «Распоряжения ветврачам отдала, осмотр закончен. Работа продолжается…» Посмотрела на стоявшие в углу, привезенные недавно бутылки с карболовой жидкостью, креолином и марганцовкой: «Ну вот, завтра начнем растирание ног оленей. Дезинфицирование ранений…»

Ольга почувствовала, как чьи-то горячие ладони закрыли ей глаза. «Что