Том 1. Усомнившийся Макар - Андрей Платонович Платонов

Село наше по-казенному называется Красногвардейское, а по-старинному – Гожево.

Жил у нас один мужик в прозвище Жмых, а по документам Отжошкин.

В старые годы он сильно запивал.

Бывало – купит четверть казенной, наденет полушубок, тулуп, шапку, валенки и идет в сарай. А время стоит летнее.

– Куда ты, Жмых? – спросит сосед.

– На Москву подаюсь, – скажет Жмых в полном разуме.

В сарае он залезал в телегу, выпивал стакан водки и тогда думал, что поехал на Москву. Что он едет, а не сидит в сарае на телеге, Жмых думал твердо. И даже разговаривал с встречными мужиками:

– Ну што, Степан? Живешь еще? Жена, сваха моя, цела? А тот, встречный Степан, будто бы отвечает Жмыху:

– Цела, Жмых! Двойню родила! Отбою нету от ребят!

– Ну ничего, Степан, рожай, старайся, воздуху на всех хватит, – отвечал Жмых и как бы ехал дальше.

Повстречав еще кой-кого, Жмых выпивал снова стакан, а потом засыпал. Просыпался он недалеко от Москвы.

Тут он встречал будто бы старинного знакомого, к тому же еврея:

– Ну как, Яков Якович! Все тряпки скупаешь, дерьмом кормишься?

– По малости, господин Жмых, по малости! Что-то давно не видно вас, соскучились!

– Ага, ты соскучился! Ну, давай выпьем!

И так Жмых – встречая, беседуя и выпивая – доезжал до Москвы, не выходя из сарая. Из Москвы он сейчас же возвращался обратно – дела ему там не было – и снова дорогу ему переступали всякие знакомые, которых он угощал.

Когда в четверти оставалось на донышке, Жмых допивал молча один и говорил:

– Приехали! Слава тебе, господи, уцелел! Мавра, – кричал он жене, – встречай гостя, – и вылезал из телеги, в которой сидел уже четвертый день. После того Жмых не пил с полгода, потом снова «ехал в Москву».

Вот какой у нас Жмых: мужик что надо, но мощного разума человек!

* * *

Позже, в революцию, он совсем остепенился: сурьезное, говорит, время настало!

Ходил на фронте красноармейцем, Ленина видал и всякие другие чудеса, только не все подробно рассказывал: не твое дело, говорит.

Воротился Жмых чинным мужиком.

– Будя, – говорит. – Пора деревню истребить!

– Как так, за што такое? – спрашивают его мужики. – Аль новое распоряжение такое вышло?

– Оно самотеком понятно, – говорит Жмых. – Нагота чертова! Беднота ползучая! Што у нас есть? Солома, плетень да навоз! А сказано, что бедность – болезнь и непорядок, а не норма!..

– Ну и што ж? – спрашивали мужики. – А как же иначе? Дюже ты умен стал!

Но Жмых имел голову и стал делать в своей избе особую машину, мешая бабьему хозяйству. Машина та должна работать песком – кружиться без останову и без добавки песка, которого требовалось одно ведро.

Делал он ее с полгода, а может и больше.

– Ну как, Жмых? – спрашивали мужики в окно. – Закрутилась машина? Покажь тогда!

– Уйди, бродяга! – отвечал истомленный Жмых. – Это тебе не пахота – тут техническое дело!

Наконец Жмых сдался.

– Што ж, аль песок слаб? – спрашивали соседи.

– Нет – в песке большая сила, – говорил Жмых, – только ума во мне не хватает: учен дешево и рожден не по медицине!

– Вот оно што! – говорили соседи и уважительно глядели на Жмыха.

– А вы думали што? – уставлялся на них Жмых. – Эх вы, мелкие собственники!

* * *

Тогда Жмых взялся за мочливые луга.

И действительно – пора. Избыток народа из нашего села каждый год уходил на шахты, а скот уменьшался, потому что кормов не хватало. Где было сладкое разнотравие – одна жесткая осока пошла. Болото загоняло наше Гожево в гроб.

То и взяло Жмыха за сердце.

Поехал он в город, привез оттуда устав мелиоративного товарищества и сказал обществу, что нужно канавы по лугу копать, а саму Лесную Скважинку чистить сквозь.

Мужики поломались, но потом учредили из самих себя мелиоративное товарищество. Назвали товарищество «Альфа и Омега», как указано было в примере при уставе.

Но никто не знал, что такое Альфа и Омега!

– И так тяжко придется – дернину рыть и по пузо копаться, – говорили мужики, – а тут Альфия. А может, она слово какое законное, мы вникнуть не можем и зря отвечать придется!

Поехал опять Жмых – слова те узнавать. Узнал: «Начало и Конец» – оказались.

– А чему начало и чему конец – неизвестно! – сказали гожевцы, но устав подписали и начали рыть землю: как раз работа в поле перемежилась.

Тяжела оказалась земля на лугах: как земля та сделалась, так и стояла непаханная.

Жмых командовал, но и сам копался в реке, таская карчу и разное ветхое дерево.

Приезжал раз техник, мерил болота и дал Жмыху план.

Два лета бились гожевцы над болотами и над Лесной Скважинкой. Пятьсот десятин покрыли канавками да речку прочистили на десять верст.

И правда что техник говорил, луга осохли.

Там, где вплавь на лодке едва перебирались, на телегах поехали – и грунт ничего себе, держал.

На третий год все луга вспахали. Лошадей измаяли вконец: дернина тугая, вся корневищами трав оплелась, в четыре лошади однолемешный плужок едва волокли.

На четвертый год весь укос с болот собрали и кислых трав стало меньше.

Жмых торопил всю деревню – и ни капли не старел ни от труда, ни от времени. Что значит польза и интерес для человека!

На пятый год травой-тимофеевкой засеяли всю долину, чтобы кислоту всю в почве истребить.

– Мудёр мужик! – говорили гожевцы на Жмыха. – Всю Гожевку на корм теперь поставил!

– Знамо, не холуй! – благородно отзывался Жмых.

Продали гожевцы тимофеевку – двести рублей десятина дала.

– Вот это да! – говорили мужики. – Вот это не кроха, а пища!

– Скоты вы! – говорил Жмых. – То ли нам надо? То ли советская власть желает? Надобно, чтоб роскошная пища в каждой кишке прела!..

– А как же то станется, Жмых? И так добро из земли прет! – говорили посытевшие от болотного добра гожевцы.

– В недра надобно углубиться! – отвечал Жмых. – Там есть добро погуще! Может, под нами железо есть аль еще какой минерал! Будя землю корябать – века зря проходят!.. Пора промысел попрочней затевать!

– В нутро, это действительно, – ответил Ермил, один такой мужик. – Снаружи завсегда одна шелуха!

– Ну ясно: пух и прыщи! – подтвердил Жмых. –