Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова

Но Витя имеет надо мной власть другой, непостижимой природы. Я следую за колебаниями его настроения, как за волшебной дудочкой[2], я отзываюсь на его выпады всем своим существом, как посуда для индукционной плиты, о которой никто точно не знает, как она работает. Это не просто страх, это что-то большее, будто с детства в наших с ним отношениях расставлены красные флажки, за которые я – сама не могу объяснить почему – не выхожу. Максимум того, что я позволяю себе, – звать его Витей за глаза, даже не Витькой. И фантазировать, что когда-нибудь…

Был единственный раз, когда во время очередной, щедро проспонсированной им истерики… Не помню даже повод, всё до и после стёрлось, поблёкло на фоне воспоминания о собственном ужасе и моём плевке, плавающем в кастрюле с супом.

Никто не заметил. На следующий день мама хвалила меня и удивлялась, как я хорошо ем, всегда бы так. А я давилась и ела отравленный суп, ещё добавки, ещё, наказывая себя, стараясь забрать обратно побольше ядовитого плевка. До сих пор чувствую стыд за эту глупую злость, детский, жестокий, несправедливый поступок.

Я не хочу расстраивать маму. Ей тяжело, когда мы искрим с Витей, я вижу, как она незаметно убегает от этого каждый раз: физически – из комнаты, и морально – напевает что-то, прикрывшись стеклянным взглядом и изо всех сил не видя, не слушая. Мама очень старается поддерживать иллюзию дружной семьи, как будто даже не для других – для себя самой. А я стараюсь поддерживать маму, потому что могу же ведь.

Потому что Витя ведь, на самом деле, просто мысль свою доносит вот так… Неприятно доносит, прямо-таки запихивает, заталкивает в тебя ногами. Да, он повёрнут на этой своей гигиене. Но по большому счёту он во многих вещах даже прав.

Сорок километров оказываются всеми шестьюдесятью, и это если считать от кольцевой, а туда ещё через весь город. На такси действительно вышло бы бестолково. Правда, я тут не эксперт: я категорически, принципиально, никогда и никак не езжу на такси с тех пор, как года три назад потный дядька с тремя седыми волосинами стал хватать меня за ляжки, пока я доставала деньги. Я убежала, конечно, но это было отвратительно. Витя, которого я встретила первым и, не удержавшись, рассказала, ответил, что не надо было так одеваться. Папа сказал, что зато платить не пришлось. Леся – что таким мужикам надо яйца бантиком перевязывать и сдавать в музей мудаков. Маме я решила даже не говорить, чтобы не расстраивать.

У меня в наличии две эсэмэски с адресами, оставляющие неприятный простор для действий: «Моё время в 8» и «Привези плз, заказ 6781». Первый адрес, очевидно, там, откуда его забирать, второй – нечто неопределённое в самом центре. Что привезти? Кого искать по адресу? В восемь закончишь? В восемь начнёшь? Сколько будет длиться? Привезти к восьми?

Пока я обдумывала, какие уточняющие вопросы приемлемо задать и как их поаккуратней сформулировать, он пропал с радаров – сообщения мои улетают в никуда, а звонить ему, если он занят, как я уже неприятно выяснила, стоит только в крайних случаях.

С учётом предстоящих поисков того, что надо «привезти», мне приходится уйти с полутора пар – разумней бы с обеих, но на первой нам обещан тест, и я отсиживаю первую половину в надежде – не оправдалась, – что его дадут не в самом конце, и чересчур заметно, виновато ухожу в середине.

По центральному адресу, до которого ещё чесать и чесать пешком от ближайшей парковки, оказывается несколько домов с разными неделимыми дробями, десятки всевозможных заведений и контор. Становится сонно и заранее ломуче от того количества стеснения, которое мне предстоит испытать, требуя заказ 6781 у фармацевта, флориста, фотографа, флеболога, фонарщика, фрезеровщика…

Стоматология, парикмахерская, банк – пропустим, это было бы совсем странно.

Сексшоп, едальни, секонд-хенд – в последнюю очередь.

Захожу в типографию – не то, пробую ремонт телефонов – мимо, оптика, аптека, чайный магазин (может ли это быть срочно?), косметика, табачка – никакого 6781, даже 6780 нет.

Искомое нечто оказывается в ателье. Что-то среднее между мастерскими портных из фильмов и домом быта у нас в районе, где многорукий бог по-шива исцеляет одежду и обувь, делает фото на документы и на кружки с надписями.

Мне выносят пиджак, объявляют сумму, равную моей месячной зарплате, и я с умным видом киваю что-то там про подкладку и что-то там про швы, судорожно решая, что делать.

Ян не берёт, иголочками покалывает тревога: у меня есть в три раза меньше денег, а если даже выбежать прямо сейчас, я впритык успею к восьми.

Леся не спрашивает, зачем мне деньги, только уточняет, всё ли в порядке. От стыда во рту сухо и тихо, и чек приходится просить дважды. Нужно будет его показать? Засунуть в кофр? Отдать так? Положить на сиденье? Ничего хорошо с ним не сделать, всё одинаково неловко. И хочется есть, но пробки, а пиджак этот, наверное, и нужен как раз к восьми. Пишу на всякий случай в пустоту, что всё забрала, еду, очень стараюсь успеть.

И даже успеваю.

Загородный парк-отель, парковка за территорией, по которой я наворачиваю круги в поисках места, где связь получше. Охранник выходит из своей будочки, сторожевым псом следя за моими странными манёврами. Нехороший, тревожный осенний ветер с дождём и два фонаря на всю парковку, тоже неприятных, белых, перемигивающихся предупредительной морзянкой. Поесть бы.

Охранник выразительно плюётся, как умеют только подростки, охранники и таксисты, приоткрывая водительскую дверь и даже не останавливаясь до конца. Уходит обратно в свой домик.

Звонить, наверное, не надо, я ведь уже здесь, да и количество исходящих приближается к истерическому.

Я жду. Сначала нервничая, находя в бардачке оставленную им пачку: стала чаще курить – так он делает это, что всегда сразу тоже хочется. Потом спокойнее, прибравшись в машине, переделав все подручные дела, затем опять суетливо и уже зло – ну серьезно, какого хрена? Очень хочется есть.

Спустя два с половиной часа, когда я в третий раз говорю себе, что жду последние, ещё самые последние третьи десять минут, он балует меня сообщением: «Ты здесь? Я скоро» – и я решаю, что глупо как-то теперь уезжать. Два