Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова

тупизной, ярче всего расцветающей ближе к кухне, куда под утро сползаются оставшиеся в живых. Он удивительно пил – не пьянея, элегантно, внимательно к тому, что наливают и что говорят вокруг, – пока, щелчком, не переключался на следующую стадию: улыбка, перекатывающаяся от одного угла рта к другому, взгляд исподлобья, немигающий – действительно хищник, следящий за жертвой. Он атаковал – кусая в приоткрытые за время душевной беседы раны, в незащищенные, нежные места, которые собеседник – уже влюбленный в него, как иначе! – успел до этого показать. Ловил на каждой ошибке, каждой логической неточности, каждом проявлении слабости, переводя – перед тем как щёлкнуть по носу – взгляд на меня. Заметила? Я почти всегда замечала. Я очень старалась.

Иногда за этим следовала ещё одна стадия, на которой и я оказывалась врагом, отделённым невидимой стеной его стеклянного взгляда, и мои слова – всегда тщательно подобранные – он рассматривал под микроскопом, ещё жёстче, чем чужих, за них наказывая.

Но ради вот этого ощущения до – мы одни против всех, выше всех, лучше всех – стоило иногда потерпеть.

Не то чтобы я когда-то была хозяюшкой, но почему-то на этих странных посиделках мне доставляла странное удовольствие роль трезвого – всегда за рулём – мажордома, разогревающего остывшее, подающего охладившееся, заказывающего, вызывающего, обеспечивающего.

А ещё были «фавориты». Я была знакома только с Илюшей – восемнадцатилетним мальчиком, который с Яном сначала играл в теннис, а потом жил. Но знала, что были и другие, до него. Он рассказывал о них избирательно, как, впрочем, и о многом другом – строго от и до тех границ, которые он решил для меня приоткрыть. Фавориты были драгоценными шкатулочками, любимыми игрушками, которые он подбирал, воспитывал под себя и, когда они начинали слишком хорошо себя чувствовать, тоже отправлял – как и Илюшу, вскоре после моего появления – на хуй.

И только со мной всё было иначе.

Я заняла собственное, особенное место в его иерархии, созданное специально для меня: соратник, единомышленник, сообщница – всё мелко! Нет таких слов, нет таких чувств у других людей, чтобы на таком глубоком нутряном уровне друг с другом соединиться.

Когда я наконец впервые оказалась у него в квартире, мне подумалось даже, что мы куда-то не туда попали, промахнулись дверью. Столько раз уже я смотрела сюда через окно: большой кирпичный балкон, шторы в непахнущий цветочек, незапоминающаяся люстра – этим ограничивался для меня его физический мир.

А потом он вдруг вывернулся наизнанку, представ прозаичным нутром. Была тягучая затянувшаяся осень, отрывающая с деревьев лепестки по одному, бесконечной ромашкой. Любит – не любит, плюнет – никогда не поцелует.

Грязная лестница, всего лишь второй этаж. Гулкий предбанник на три квартиры, не столько украшенный, сколько снабжённый мишурой, уже и не надеющейся на Новый год.

Прячущая что-то очень важное стёганая дверь с тремя пуговичками, отвалившимися в ряд по диагонали, будто царапнул волк, пришедший сюда за бабушкой, судя по вкусовым предпочтениям, где-то тут живущей.

Так он просто сказал это: «На кофе зайдешь?», как будто это не самый важный кофе в моей жизни, как будто я не готовилась к этому кофе каждый день уже столько недель, совершая разные женскости куда чаще, чем обычно их совершают в это время года. Как будто я собираюсь пить кофе, как будто я вообще его пью!

В его доме почему-то не оказалось ни ковровой дорожки, ни мраморных лестниц, ни хотя бы каких-нибудь поющих зверей, как в диснеевских мультиках.

Всё обычное и, очевидно, выбранное не им: на кухне круглый стол с двумя стульями, нечто, что, как бы это ни было мне неприятно, стоит назвать тахтой. Расхлябанный, но всё ещё нарочито праздничный кухонный гарнитур, небольшой и потому слишком многое (но вряд ли Яну необходимое) оставляющий на виду.

В комнате разложен белый кожаный диван, огромный телевизор напротив, шкаф, стол с ящиками и полками, заставленными книгами, – это уже от него, судя по всему.

Линолеум… Линолеум. Есть у меня, выросшей в квартире со скрипучим, но благородным паркетом, предвзятое к линолеуму отношение. Такой он, Иванушка-дурачок в мире полов: хоть ведро воды на него вылей, плевать, она найдет себе углубление и будет там жить, пока не иссохнет вся, оставив после себя неизвестно откуда взявшиеся белёсые тоскливые разводы. Линолеум, не сходящийся между комнатой и коридором, – раздражает невозможно! – не только тёмной полосой разреза, но и немножко, если приглядеться, углом, направлением.

Всё это совсем ему не подходило, не соответствовало. Было обычным. Я ожидала, что попаду в тайную сокровищницу, в логово мага, а оказалась в тёмной однушке в спальном районе, с перегоревшей лампочкой в коридоре, с атмосферой, допускающей даже наличие, упасибоже, тараканов.

Живой эту квартиру делали только растения – десятки разных горшков, расставленных повсюду.

Мои фантазии про на диване – в ванной – на кухонном столе – превратились в экскурсию по оранжерее – на подоконниках, на этажерке с полками, на полу.

Смотри, Кам, это гортензии, бегонии, пеларгонии, их нужно поливать каждый день. И фикус Бенджамина. Вот это тоже фикус, но каучуконосный, его как раз можно поливать редко. Это Синецио Макроглоссус. А вот это что, красивое такое? Антуриум Андреанум. Это диффенбахия вайт Близзард. Это тоже диффенбахия, но уже саммер стайл. Это она же? Ну нет же, не видишь, совсем другое растение: это аглаонема. А это что за кувшинка? Ну какая кувшинка, это Алоказия Зебрина. Она пока совсем малышка, а вырастет с тебя ростом. А это что у тебя такое, папоротники? Сама ты папоротники! Это – хамедорея, цикас революта и хризалидокарпус арика, а это вообще финик. Канарский. А папоротники, точнее нефролеписы, вот там, висят рядом с традесканцией. А вот тут с листиками так и должно быть? Конечно, это Кодиум Вариегатум, хотя он действительно предпочел бы, чтоб влажность была повыше. А вот каталея и Гипоэстес правда что-то загрустили. О, эта штука на мяту похожа. Эта штука, Кам, не имеет никакого отношения к мяте и называется плекрантус колеусовидный. Я ещё хочу плекрантус ампельный, у него листочки такие беленькие по краям, расписные, как крылья у бабочки. Это красавица моя Маранта Фасцинатор. Звучит как имя: Маранта Николаевна Фасцинатор. Ой, Кам, ты, блин, Николаевна! Ну вот это-то точно кувшинка? Я тебя сейчас выгоню. Это Пеперомия. Рейндроп Вариегата. А не кувшинка, блять. О, вот это моё последнее приобретение: знакомься, замиокулькас замифолия.

И я знакомлюсь, и с заулькой замифолией, и с этой новой удивительной гранью Яна – надо же,