Летняя книга - Туве Марика Янссон

Привет!

Осеннюю ярмарку отменили, так же как выставку «Молодые», и конкурс, и Неделю искусств. Я подрабатываю в нескольких газетах, где делаю политические карикатуры на злобу дня.

Где ты, почему не пишешь?

Эскиз большой интарсии[134] был одобрен, но теперь никому ничего не нужно; директора винят во всем время, это делают все – и те, кто торгует подгнившими грибами, которых полным-полно в лесу, и те, кому нужна живопись для семиэтажного дворца акционерного общества.

Народ говорит только о войне.

Я надеюсь продать большую картину с видами Аландских островов в Салон искусств, тот, что на Робертсгатан. Двадцать процентов забирает салон.

Однажды я рисовала в гавани, и ко мне подошел какой-то человек и сказал, что фрёкен следовало вместо этого пойти домой и рожать детей, потому что вот-вот начнется война, это уже точно!

Со стипендией ничего не вышло; подозреваю, они думают, будто я богатею на иллюстрациях. А если их вообще не одобряют? Иногда я думаю, что все, что я сделала до сих пор, никуда не годится и чуждо мне. Нужно попытаться работать по-другому. В какие-то дни у меня сплошное затишье, словно бы никогда прежде я не рисовала. Говорят, подобные периоды обычно означают, что ты продвигаешься вперед. Я так не думаю!

Опять затишье, и опять сидишь на бобах.

Я размышляю об этом долго и с удовольствием, но с места не сдвинулась! И я не доверяю честолюбию, совсем не доверяю!

Кони, то, что я делаю, нехорошо, но, может быть, с каждой выставкой мои работы становятся лучше – во всяком случае, хотя бы немного лучше; остальное меня не интересует. Говорят, что я слишком много рисую головой; откуда им знать, что сердце каждый раз готово разорваться… А кроме того, большинство этих стихийных дарований, как я говорю, рисуют животом!

Ну подождите! Я еще выставлю свой автопортрет в боа из рысьего меха!

Как странно писать письма, которые не доходят, а когда наконец дойдут, все уже совсем иначе, все не так. И чувствуешь себя обманутой…

И если все эти письма, целая связка, все-таки дойдут, я вовсе не уверена в том, что адресат обрадуется; быть может, ты будешь неприятно поражена тем, что я тоскую; у тебя, возможно, попросту не было времени тосковать?

Вот так обстоят дела. Ведь хочется получить в руки письмо, которое может обрадовать и утешить; ты, наверное, устала. Надо бы оставить тебя в покое.

Я еще подожду. Или буду отсылать письма. Но вот письмо о прибытии в Нью-Йорк я, пожалуй, пошлю, потому что оно хорошее.

Как обычно, вечеринка не клеится. Коникова входит, живая картина! Она чуть медлит в дверях, мы наблюдаем за ней и знаем: сейчас начнется праздник. Она ставит вино и пироги на стол, она хлопает в ладоши и смеется. Ни у кого нет такой широкой и такой веселой улыбки.

Откуда у тебя время для нас, откуда берутся возможности так неосторожно расточать саму себя; ты заставила и нас поступать точно так же, у нас не осталось никаких тайн, мы выбросили их, как увядшие цветы, все выплеснули наружу, кроме нечистой совести. И я не могу понять, как это произошло.

Если мы когда-нибудь встретимся, мы, скорее всего, почувствуем смущение.

Это твоя вина!

Доброе утро!

Тапса рассказывал, что пробежал половину улицы Александергатан за какой-то девушкой, потому как думал, что это ты (глупо). Ему жаль, что вы без конца говорили о политике, эти вечные споры!

И вот теперь, хотя бы один раз, я скажу, что наслушалась их более чем достаточно… этих дискуссий о социальной ответственности и общественном сознании, этих высоких слов о народе. Я отказываюсь от того пресловутого социального, тенденциозного искусства, в которое я не верю! Я верю в l’art pour l’art[135]. И на этом – точка!

Тапса говорит, что в искусстве я сноб и мои рисунки асоциальны. Разве натюрморт с яблоками асоциален?! Что вы скажете о яблоках Сезанна, ведь в них заключена сама идея яблока, идеальное воплощение!

Тапса сказал, что Дали работает только для себя самого. Потому что для кого иначе ему рисовать? Я просто спрашиваю! Пока работаешь, не думаешь о других, не смеешь о них думать! Я полагаю, что каждое полотно, натюрморт, ландшафт, все что угодно – в самой глубине души автопортрет.

Фотографируешь ли ты? Я знаю твои картины, картины, запечатлевающие мгновения нежности и жестокости, а точнее – всего на свете!.. Но каждая из них – это все-таки твой собственный портрет, разве не так?

И тенденции здесь ни при чем; твой портрет убедителен, потому что он подлинный и не представляет собой ничего иного, кроме того, что он есть.

Что-то я совсем разболталась!

Когда человек трудится, ему подобает быть молчаливым. Мы работаем по-разному: на твоих работах запечатлены мгновения, то, что свершается именно сейчас и никогда больше не повторится, я работаю неторопливо, но скажи мне по совести: разве мы не видим все совершенно одинаково? Скажи, что это так!

Тапса шлет множество приветов, так же как Самуэль. Я горжусь тем, что это меня они всегда просят посылать тебе приветы.

Надеюсь, я тебя не рассердила.

Пока!

Туве

P.S. Sorry, мне не следовало быть столь многословной.

Кони!

Я думала об одиночестве! Возможно, я не испытала этого по-настоящему; лишь краткие часы одиночества, когда кому-то не до тебя, или что-то важное идет своим чередом, или… что еще хуже, когда работа не спорится.

Думаю, одиночество могло бы стать чем-то потрясающим, если его в достаточной степени страшишься. Подумай, какие у нас возможности, только если вовремя разобраться, хотя я хорошенько не знаю…

Ты всегда все знаешь?..

И что, в конце концов, означает это ужасное желание придавать форму, творить по сравнению с настоятельной необходимостью помочь!

Не знаю. Мы забыли поболтать об этом, потому что всякое-разное случается так быстро…

Все та же

Следующим утром

Можешь себе представить! Общество рисовальщиков купило три мои картины для своих экспозиций в целом за 9000 марок! Я так радовалась, что заплатила все членские взносы, которые задолжала, и последний налог, квитанцию на который, к ужасу, обнаружила в своем кармане, так что теперь я расквиталась со всеми долгами. Кроме того, государство, испытав наконец-то угрызения совести, послало мне 4000 марок, которые давно задолжало: «Положиться на художников, мол, нельзя». Знаешь, что они сказали на днях, когда стали собирать народ исполнять трудовую повинность… да, они обращаются к бродягам, цыганам, художникам и