Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

У женщины сложилась несчастная судьба. Отец служил в Латвии, когда развалился СССР, у них забрали паспорта, сказав, что СССР аннулирован, а других не выдали. Каким-то образом она попала в Англию, вышла замуж, развелась и жила нынче в пустом неотапливаемом доме («в Англии за отопление платить очень дорого»), который муж хочет продать. Я написал ей, чтобы плюнула на всё и возвращалась в Россию, здесь много дров – согреется. На что она пожаловалась, что в Россию её «не берут», так как нет российского, хотя бы советского, паспорта, именно того, который уничтожили в Латвии. Замкнутый круг!

Эта девочка, я назову её так, писала нам с восторгом советские стихи. И когда я читал набитое по памяти рукой полуангличанки «Гренада, Гренада, Гренада моя!» – у меня мурашки бегали по телу. Она прислала и свои стихи – пафосные, трогательные, с порушенными падежами, но это только усиливало восприятие, мощь её чувств – она так хотела в советскую Россию!

И мёрзла, мёрзла в неотапливаемом доме в английском пригороде.

Кто-то на сайте, видать с перепою, обозвал её проституткой, мол, не надо было ездить в Англию, бросать Россию. На оскорбителя накинулись, мат-перемат, как бывает в блогах. И модератор сайта удалил всю ветку. С веткой пропали и длинные монологи Яны.

10

О нет, она так горько не страдала

И не щадила молодость твою.

Тебе догадки этой не хватало,

Чтоб ощутить тревожное – люблю…

Офицерство всегда мне казалось элитой, воплощением традиций и блеска. Ветохин был смешон, но это был орёл. Побитый жизнью, но орёл, который никогда не клюнет тухлячок. У Катко же была куриная близорукость, потребность швыряться в навозе. Он совал нос везде, куда мышь не глянет, – молчаливо, задумчиво просовывал, рылся в скромном солдатском загашнике, перлюстрировал сокровенную запись в обнаруженном дневнике. А затем так же глубокомысленно этот обмасленный удовлетворением нос из интимного гнезда вытаскивал, не говоря ни слова. Он не умел ни гневаться, ни кричать, часто говорил полушёпотом.

Наверное, я оказался противоположностью предшествующим дедам. Прибыв из Белоруссии, я застал ещё древних мамонтов – дембелей семьдесят третьего года призыва и был свидетелем их благоговения перед «шефом» (так они его называли). Эти ребята с Украины хотели перед дембелем получить старшинские звания. Но чтобы их получить, необходимо отслужить лишний срок, почти месяц. Звание даёт альма матер, и дабы повысить в чине или разжаловать её выпускника, полк должен делать туда запрос. И вот эти двое вменяемых парней, с виду даже приблатнённые, терпеливо ждали, пока документы слетают в учебку и обратно. Неужели заждавшейся в далёкой Украине матери не всё равно, какие у сына на кителе погоны – с поперечным или продольным просветом!

Уже отслужившие срок и отстранённые от должностей парни занимались чисткой фанеры на стенах в кабинете Катко. Эту фанеру никогда не красили, и она со временем пачкалась. Каждые полгода Катко требовал, чтобы её драили добела. Наверняка эти два дембеля заставляли работать салаг. Но по утрам со шкурками в руках встречали шефа лично. У него на глазах, будто смахнуть пылинку, бросались затереть сомнительную точку. Довольный шеф тихо смежал ресницы и отпускал их с богом семейным полушёпотом, как римский папа.

Наконец ребята получили старшин и уехали. А фанера осталась бесхозной, темнела от летающей копоти, касания масляных роб, у плинтусов появились чёрные росчерки от подошв сапог. И опять полгода эти листы мучили, чистили шкуркой чуть ли до дыр уже другие деды. И вот уже я стал начальником смены и глядел в мутно-синие глаза Катко, сообщающего перед отъездом из части, что нужно найти шкурку и – «как следует…».

Однажды утром, когда он вошёл в кабинет, увидел, что вместо фанеры на стенах закреплены листы из красного дерева.

То есть фанеру я пропитал морилкой…

Шеф промолчал. Не сказал ничего. Только губы с открытой пещеркой сморщились и замкнулись.

Тогда у меня ещё хватало терпения внушать ему, что хотелось красоты. Вот достал в пожарном депо морилку, покрасил…

Молчание шефа мне ничего хорошего не предвещало…

Однажды в котельной случилась авария. Из работавшего котла выбило ржавый патрубок водоуказательного стекла, ВУС. Струя пара с брызгами кипятка под давлением одиннадцать с половиной атмосфер ударила в место машиниста. Как раз там сидел я, отправив старшего машиниста спать. Позже Катко достанет меня вопросом, почему у котла сидел именно я? Вопрос был риторическим. Ибо он сам понимал, что двенадцать часов машинист пялиться на ВУС не может. К утру он сломается и, вдруг проснувшись, увидит, что уровень воды упал, в котле один пар, – и в испуге, пока не видит начальство, начнёт крутить вентиль, нагоняя в котёл холодную воду. Холодную, потому что вода не успевает из-за скорости подачи прогреться в неисправном экономайзере. От встречи со сжатым паром происходит гидроудар такой силы, что котёл в несколько тонн весом отрывается от опускных труб, пробивает потолок и летит на четыреста метров. Десятки таких реальных случаев нас заставляли заучивать ещё в учебке.

До сих не возьму в толк, как я успел нырнуть под котёл, к вентилятору. Наверное, среагировал на лопающийся звук. Струя кипятка и пара сдвинула стул, на котором я сидел. Вскоре в котельной на расстоянии вытянутой руки невозможно было узнать человека, всё плавало, как в молоке…

Утром приехал Катко, глянул вскользь, не сварился ли я. Ходил молча. Поставить новое стекло с патрубками, запитать котёл и запустить в работу мог один человек. Но Катко весь день и вторую ночь не давал спать ночной смене. Уезжая в военный городок, приказал мыть трубопроводы, оплывшую ржавчину после конденсата. Люди валились с ног, и, когда Катко отбыл, я отвёл смену в казарму и отбил. Утром он уже знал об этом. Странно, как выяснилось после, стучали именно те люди, которым я хотел облегчить участь. Катко ничего не сказал, только в упор посмотрел на меня мутными глазами и прошёл мимо.

Далее моя служба, будь она даже отличная, ничего в его глазах не стоила.

Летом котёл заглушили на время капремонта, планировали