Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Навещу я те волжские плёсы!

Где от песни, летящей с баржи,

Просыпался юнцом на утёсе.

К жизни той, где нет тягот и мук,

И улыбчивой и желанной, —

К той земле, срезав язвы разлук,

Я прижмусь кровоточащей раной.

В феврале меня вызвали по селектору в штаб. Новый замполит, высокий улыбчивый майор, представил меня незнакомому старлею из дивизии. Сказал, что на 23-й площадке нужно забрать ценные книги для нашей библиотеки, выбор на мой вкус.

Из полка мы поехали на служебном «пазике». Прибыв на Ясную, пошли к штабу дивизии пешком. Стоял мороз, снежный наст блестел на солнце. Вдруг старлей остановил меня возле двухэтажного дома, а сам начищенными хромочами зачем-то шагнул за обочину, по глубокому снегу прошёл к кустарнику… В одном из окон тотчас показалась белокурая женщина и стала тряпкой протирать стекло. Увидев это, офицер быстро побежал в подъезд. Я не сразу всё понял…

Вышел старлей минут через пятнадцать. И мы отправились в автопарк получать транспорт.

В автобусе мы, всего два пассажира, ехали на задних сиденьях, болтали. Лёгкий в общении офицер был не то что добродушен, а приятно ко всему равнодушен. Невольно вспомнилась фраза из классики: «Это был тип мужчин, которые особенно нравятся женщинам». Автобус укачивало, «пазик» рычал, одолевая очередной подъём на сопку. И когда офицер задремал, откинув голову на спинку сиденья, я стал всматриваться в его лицо, пытаясь найти замечательные черты. Ничего особенного, смуглый, чисто выбритый, тёмные вьющиеся волосы. «Вот он разрушает чью-то семью, – думал я, – но у меня нет к нему отвращения…» А женщина в окне была роскошная, с высокой грудью под халатом, с вьющимися локонами. Не глядя на нас, вытирала сверкающее инеем стекло, вскинув глаза к верхней раме. Это был условный знак, что мужа нет дома… Сравнивая себя со старлеем, старше меня лет на десять, я представлял, каковым сам стану в его возрасте. Наверняка лучше! Да и женщины у меня будут роскошнее!.. Но в то же время я страшно завидовал офицеру! А ему было до фени, он тихо подрёмывал, будто не обладал час назад телом королевы, а всего лишь наелся бутербродов, и вот сыт, спит, голова покачивается…

Наде я уже не писал. Она была слишком ребёнок. Сам ещё мальчишка, я не мог этот клад оценить. Мужчина охотник с младых ногтей, юнцу вообще скучна податливость. Кровь гонит его собственноручно добыть и приручить строптивую пантеру. А доступная лань, благоговейно наблюдающая за ним из-за листвы и готовая, как перед закланьем, жертвенно вскинуть глаза, не люба. И я от Нади отказался. Порой кажется, что все мои последующие муки с женщинами – наказанье оскорблённого Творца. За отречение от того, что было мне талантливым художником предложено.

Въехали на территорию расформированного полка. Бедная 23-я площадка!.. Запустение и снег. Ни души. Будто после ядерного удара.

Библиотека богатая, лучше, чем у нас. Я стал разглядывать книги, глаза разбегались. Весь Тургенев, Мамин-Сибиряк, Достоевский, история германских кораблей Первой мировой – кто где сражался и погиб. Пока старлей осматривал территорию, я пожирал страницы. Ютладская битва, поражение превосходящего английского флота. А вот окончание войны, трагедия в Европе, казалось, всё кончено. Но в океанах ещё живы дредноуты – стальные осколки Германии! Они не собираются сдаваться. В одиночку вступают в схватку с группами кораблей и гордо погибают. Этого я не знал!.. От жадности я стал грузить все книги. Старлей глянул со скучным выражением лица, слегка поморщился – ему ведь ждать, но из вежливости смолчал. Когда погрузили библиотеку, зашли в столовую. Пустые варочные котлы тускло поблёскивали нержавейкой. Вот тут старлей оживился, обошёл кухню, снял с котла большой черпак, покрутил его в руках, любуясь, и понёс к автобусу.

Вернулись в свой полк вечером. Библиотекарем у нас был кореец Ли. Он выбежал из освещённого помещения вместе с соплеменниками, с которыми пил чай. Корейцы дружно перетащили в клуб книги, читали уже на ходу, а после вовсе замкнулись по углам каждый со своим томом.

Остаток зимы и дедовская весна прошли в лени и барстве. Китай как бы примолк. Может, произвели эффект наши устрашающие пуски.

На зарядку мы не бегали, ели меньше, сластились в чайной. Позволяло сержантское довольствие. Я был на должности прапорщика, получал 20 рублей 80 копеек. Вне дежурства спали в казарменной сушилке, где было гораздо теплей. В казарме на окнах висела ледяная бахрома сантиметров в десять толщиной. Салаги накрывались нашими одеялами и матрасами. Поначалу, сопротивляясь дедовской неге, я старался по утрам бегать, обливаться. Но как поднимешь голову, если лёг в три ночи! Благо, тягал штангу, крутился на турнике в котельной. Там и душ с паром. Вообще котельная в армии – элитная точка, спасибо Сайгушу. Там находились до отбоя, на ночь уходили в казарму. В казарме говорили о гражданке, звучала гитара, пел песни Геращенко. После полуночи приносили картошку с мясом, в столовой мы уже не ужинали. Кто шил, кто сапожничал, кто писал письма. Другие часами до упаду танцевали чечётку – кто кого перетанцует. Становясь друг перед другом, били об пол носками сапог, тряся накачанной грудью и поводя плечами. Пот блестел на тугой коже, с голого торса тёк на пояс и материю брюк. Пальцы гармониста летали по клавишам, он гнул от усердия книзу голову. Танцевали на спор без остановки – час, второй… Гармонист, изнемогая, в кратчайших паузах тряс кистью руки, размыкал судорогу в фалангах. Наконец, сдавался: невмоготу – отказывают пальцы.

За сто дней до приказа все до единого по дедовскому закону постриглись наголо. Кистью мылили черепа, брили безопаской, раня на неандертальских неровностях кожу. Кто-то привёл новобранца Кадыргулова, уроженца глухого казахского аула. От природы очень худой, с торчащими мослами, будто подагрическими шишками в суставах и на плечах, он явил чудо. Отвинтил с бритвенного станка зажим безопасности. И голым лезвием в мгновенье ока снял с намыленного черепа Кузьмы ершистые волосья. Уверенно, с жутким шорохом, почти треском! Ни царапины тебе, ни кровинки! Мы подозрительно вглядывались в смуглое лицо азиата, в котором теплился мягкий прищур спокойствия и уверенности… В конце концов садились перед трюмо, вставали – череп блестел, как безукоризненная бабья ягодица!

Ложились спать в тесной сушилке на расстеленных по бетону шинелях. Утром от жары болела голова. Из столовой пахнувшие морозом салажата приносили хлеб, масло, сахар и чайник с горячим чаем. Когда дневальный вопил: «Группа, смирно!» (то приехал Ветохин), вскакивали, успевали позавтракать и одеться