Камень небес - Валерий Викторович Дмитриевский

В первый мой приезд он представил меня как подающего большие надежды поэта, попросил рассказать о себе и прочитать что-нибудь. Потом пригласил всех высказаться. Отзывы прозвучали в большинстве одобрительные, хотя их тон был такой… снисходительно-отеческий, что ли. Выступавшие говорили, что у меня есть способности, но мне нужно упорно работать со словом, и тогда я, может быть, чего-нибудь достигну… Признанные светила местного значения, они давно были между собой знакомы и ценили друг друга, а я кто такой? Пришлый человек без роду без племени, да ещё с периферии. Впрочем, Фёдор Степанович Полтавченко, добродушный пожилой мужчина с кудрявой седой шевелюрой, обошёлся без менторства и прямо заявил, что ему всё без исключения понравилось и меня надо немедленно принимать в действительные члены лито. Его поддержали несколько человек, но им стала возражать Иветта Савельевна Малиновская, дама бальзаковского, как принято говорить, возраста, искусственная блондинка со свисающими на уши локонами и густо выкрашенным ртом. Подрагивая пышным бюстом, она заявила:

– Сергея Витальевича мы совсем не знаем и сегодня ознакомились только с фрагментами его творчества. Я не спорю, у него, конечно, есть запоминающиеся образы, и темы он поднимает серьёзные, но общий его, э-э… уровень мы оценить пока не можем. Поэтому предлагаю принять его кандидатом. У нас все вступали кандидатами, не вижу причины, почему мы должны делать исключение.

После небольших дебатов большинством голосов я был утверждён кандидатом в члены лито. Родичев посмотрел на меня и развёл руками: демократия. Когда заседание закончилось, Малиновская попросила у меня мою тетрадь:

– Если разрешите, я дома почитаю. А то плохо воспринимаю стихи на слух.

На следующем занятии она вернула мне тетрадь, ничего не сказав. Раскрыл я её только дома. Почти все страницы были испещрены пометками. Слова зачёркивались карандашом, а сверху вписывались другие – на замену, строфы обводились и сопровождались вопросительными знаками, внизу нередко были оставлены замечания: «Сумбурно», «О чём это?», «Поэт, ищи точное слово!» и тому подобные. Я понял, что Малиновская ни черта не понимает в стихосложении, равно как и в поэзии вообще. Да ещё испортила мне чистовик!

Со временем я выделил среди всех «литовцев» лишь троих, творчество которых меня привлекало. Полтавченко сочинял довольно остроумные басни, Саша Головастов, заочник горного института, удачно экспериментировал с поэтическими стилями и формами, хотя был несвободен от явных подражаний, а Жаргал Цыренов из управления комбината писал верлибры, завораживающие романтическими образами и парадоксальными концовками. Мы сблизились и после общих заседаний часто уходили поговорить о том да о сём домой к жившему в одиночестве Полтавченко. Родичев, как можно было понять, тоже выделял нас из общей массы, но старался по возможности соблюдать нейтралитет.

Как председатель лито Георгий Алексеевич был вхож в отдел культуры городской администрации и однажды пришёл с известием, что ему удалось добиться выпуска литературного сборника к юбилею города, который будет отмечаться в следующем году. Всеобщий восторг был мощным, хотя и кратким. Книжка – это не газета, которую прочитал и выбросил, это след в литературе, по крайней мере, на десятилетия, памятник нерукотворный… Родичев кое-как добился тишины и попросил всех представить к следующему занятию свои произведения. Потом он предложил создать редакционную группу, которая отберёт для сборника лучшие из них. Назвал несколько фамилий, среди которых прозвучала и моя, и объявил голосование. Но Иветта напомнила всем, что я всего лишь кандидат и потому не могу быть редактором.

– Так в чём проблема? – спросил Полтавченко. – Давно уже пора избрать Сергея Витальевича полноценным членом. Давайте сейчас и решим.

– По нашему уставу кандидатский стаж – полгода, – заявила Малиновская. – А полгода ещё не прошло. Вы должны понимать, – обратилась она ко мне, – я высоко ценю ваше творчество, но мы не вправе нарушать положения документа, который сами же и приняли.

Тем же демократичным путём из списка меня исключили. Головастов и Цыренов большинством утверждены не были, вместо них кооптировали Малиновскую и ещё одну матрону, а Полтавченко прошёл с перевесом всего в один голос.

Я уехал домой, отправил свои стихи по почте и, некстати простудившись где-то на сквозняке, не появлялся на лито недели две. Поэтому о жарких дебатах в редакционной группе ничего не знал. О них мне рассказал перед заседанием Фёдор Степанович. Оказалось, что у избранных в её состав членов вдруг проявился неукротимый редакторский зуд. К примеру, кто-то упорно доказывал, что в строке поэта имярек надо непременно убрать «бурю» и вставить «вьюгу», но сталкивался с возражением, что самым подходящим словом была бы «пурга» или даже «буран», для чего надо переделать всё стихотворение, изменив размер с хорея на ямб… И ни один из редакторов не желал уступать другому. В конце концов даже терпеливый Родичев вспылил и сказал, что этот клубок единомышленников он распускает и редактировать всё будет сам, поскольку лично отвечает перед отделом культуры за качество книги.

– Вот такие дела, – усмехнувшись, заключил Полтавченко.

Я не успел высказаться по этому поводу – пришёл Родичев с плохой новостью: деньги, выделенные на сборник, сильно урезали – что-то у них там не сошлось, поэтому формат издания придётся менять. Он огласил своё решение: выпустить несколько тонких персональных книжечек под одной суперобложкой с общим названием «Радуга над тайгой». И назвал семерых авторов, которых выбрал. В их числе оказался и я. Иветта, не попавшая в список, попыталась добиться правды ссылкой опять же на устав, но неотбытый мной кандидатский срок Родичева не смутил. Ропот остальных обиженных он быстро и решительно заглушил, а после собрания попросил меня остаться.

– В отделе культуры поставили условие: в издание должно войти хотя бы одно юбилейное стихотворение, – сказал Георгий Алексеевич. – У вас должно получиться. Понятно, что мало кто любит писать на заказ, но, – он вздохнул, – это надо сделать.

Поколебавшись, добавил:

– Я думаю поместить это стихотворение на широком загибе суперобложки. Это будет прелюдия, эпиграф… Читатели увидят вашу фамилию первой.

Если бы Родичев не был мне симпатичен, я бы высмеял его за столь неуклюжую попытку моей стимуляции. А так она меня лишь позабавила.

– Чтобы такое написать, надо любить город, знать его душу, его историю. А я приезжий и ни дня здесь не жил, – пробовал я отказаться. – Лучше пусть Головастов сочинит что-нибудь.

– Ну, вы уже давно у нас бываете, – не отступал Родичев, – с городом немного познакомились… и вообще я убедился, что вам любая тема по плечу. А Саша, боюсь, завернёт что-нибудь такое… Нет, вы уж выручайте.

В общем,