Камень небес - Валерий Викторович Дмитриевский

– Здесь слишком явное заимствование, – заметил я. – Вот у Есенина: «В саду горит костёр рябины красной, но никого не может…»

– Да знаю, – нетерпеливо прервал он меня. – Но разве я виноват, что он раньше меня об этом написал? Я тогда и не знал этих строчек.

Прозвучало это как-то по-детски. Но, без сомнения, он был прав – в этом его вины не было. У меня тоже как-то случилось такое совпадение, и я долго не знал, что с ним делать. Потом всё-таки решил вычеркнуть и придумал что-то взамен, хотя и жаль было найденного образа.

И я сказал:

– Вообще-то у тебя не совсем такой уж повтор. Бывало и хуже. Вот Грибоедов почти дословно списал у Державина: «И дым отечества нам сладок и приятен». А Державин этот образ позаимствовал из «Одиссеи» Гомера. И ничего. Все довольны.

– Да ладно тебе. – Он вяло шевельнул ладонью. – Они-то великие, кто им что скажет…

Он уставился в окно и, казалось, с интересом следил, как по просёлку рядом с линией мчится на мотоцикле, стараясь не отставать от поезда, подросток в шапке, телогрейке и с горбовиком за спиной.

– Настырный, – показал на него Павел. И – без перехода, обратив лицо ко мне:

– Вот послушай:

Мой плащ до дыр изношен,

рука моя слаба

меч обнажить из ножен

на труса и жлоба.

Мой конь стреножен бытом,

не слушает узды,

не бьёт дорог копытом,

не пашет борозды.

Я сердцем понимаю:

мне не поднять копьё…

О, как я проклинаю

бессилие моё!..

– А дальше? – спросил я, не дождавшись продолжения.

– Дальше пока нет.

На собраниях лито я заметил, что начинающие, особенно молодые парни, часто склонны к этакой… куртуазности, что ли. Я, конечно, тоже числился начинающим, но у меня был заход уже на второй круг, и к тому же я намного опережал их по опыту жизни, так что давно преодолел это поветрие. Но уж лучше такое, чем пейзажные, без единого свежего штриха, словесные иллюстрации наших пенсионерок из лито, хотя и сочинённые со всей искренностью.

– Это про Дон Кихота?

– Это про нас. Про всех.

Он продолжал смотреть в окно, хотя паренёк на мотоцикле всё-таки отстал.

Я сказал:

– Ну… неплохо. – Мне в самом деле понравилось. – А другие стихи у тебя есть?

Павел оторвался от окна.

– Есть.

– А ты показывал кому-нибудь?

– Вот тебе показал. Потому что ты понимаешь…

В его словах прозвучало неприкаянное одиночество. Нет, приятели у него, конечно, должны быть. Но приятелям его стихи не нужны. Ему, как и мне недавно, не хватает читателей, слушателей, это же видно. Надо вовлечь его в коллектив.

– А к нам, в лито, не хочешь?

– Куда?

– В литературное объединение. В городе. Мы каждую субботу собираемся.

Почему литературные кружки везде называются «объединениями», я не знал. Да и само это слово не нравилось. Объединение, объедение… Кружок – он и есть кружок. Хоровой, танцевальный, авиамодельный, литературный… Ну не кружок, так клуб, секция, студия… Но раз уж так устоялось, пусть.

– А зачем? – спросил Павел.

– Ну как… Пообщаешься с пишущими людьми, подучишься кое-чему. Может, потом тоже книжку выпустишь.

Динамик в вагоне невнятно пробормотал, что поезд прибывает на мою платформу.

– Мне слезать, – сказал я. – А ты дальше? Запомни адрес, куда приходить: улица Новаторов…

– Подожди, – остановил он меня. – Я с тобой. – И поднялся с места. – Если не против, обмоем? – Павел взглядом указал на книжку, которую я засовывал в сумку.

Может, он хотел догнать кайф, которого ему не хватило у хозяина «мазды», или действительно считал, что это дело надо отметить? Какая разница. Дома мне отмечать всё равно было не с кем.

В ларьке возле нашего маленького деревянного вокзальчика мы взяли чего-то красненького, полпалки колбасы, стаканчики и удалились в лесок с другой стороны насыпи, где устроились на широком почерневшем пне.

– Ну, за тебя, – сказал Павел. – За книжку. Как говорится – дай бог, не последняя.

– Спасибо.

Выпили.

– Только не это главное, ты пойми. – Павел поглядел на небо, где самолёт прочерчивал белый, на глазах распадающийся след. – Главное – добиваться совершенства.

Я сказал:

– Ну, вообще-то каждый к этому стремится. Только вот какая штука – оно не для всех достижимо. Иначе все были бы гениями.

– Я не про это. Вот у тебя в книжке много чего… где ты молодец. Поддерживаю. И это, наверное, совершенство, как ты его понимаешь. Но ведь там есть и…

– Что?

– Да вот смотри… Движок я сегодня делал. Ну, работает, да, не сбоит, тянет… но как-то не так. А почему? Настройки нужны. Клапана, холостой ход, обороты… Ну там топливо, масло, другие расходники – это само собой. Садишься за руль – душой отдыхаешь, ничего нигде не скребёт, не стучит. Понимаешь? Если ты можешь это сделать – значит, надо делать!

Это он деликатно так про мои недописки. Заметил, значит. Вот тебе и моторист. Нет, надо, надо затащить его к нам. А то никуда не ускачет его «стреноженный бытом конь»… И я снова предложил ему приезжать к нам на лито.

– Чтобы книжку напечатать? – Он почти насмешливо взглянул на меня. – А зачем?

Опять «зачем»! Совсем как Шолохов, который будто бы спросил у Евтушенко по поводу «Бабьего Яра»: «Похвально, что написал. А вот зачем напечатал?» Я, конечно, не Евтушенко, а Павел – не Шолохов. Но его реакция была для меня странной.

– Ну как зачем? А для чего мы пишем? Для того, чтобы люди читали.

– Смотря что читать, – не согласился он. – Вот я тебе сегодня прочитал… Можно это печатать?

– Ну как… У тебя же конца пока нет. Сначала надо дописать. Если будет не хуже, тогда кое-что немного подработать, и можно.

– «Немного». Нет, тут не немного. Но пока не могу… Чего-то мне не хватает. Хотя в общем, кажется, подходяще. Но это в общем. А так ещё… настроить надо.

– Поэтому я тебя и зову к нам, – пытался я втолковать ему. – Послушаешь других, поваришься… в литературном котле.

– Нет, я должен сам… Вы, конечно, будете мне подсказывать, что и как, поправлять, советовать. И я вас, может быть, послушаю. Но это будут уже не мои стихи. Я сам должен дойти, понимаешь?

Я начал закипать. Чего он театральничает, изображает из себя? Прямо второй Адоньев – та же сказочка, но на другой