Том 5. Смерти нет! - Андрей Платонович Платонов

– Ну, все равно! – сказал Гвоздарев. – А что, если, сказать, мы с тобой организуемся вместе, или, как говорится, будем служить у пушки в одном расчете? У нас одних ребят с тобой на целый расчет орудия хватит, да еще мы с тобою двое…

Евдокия Гавриловна покраснела в сумраке сарая; фонарь стоял далеко от нее; он был возле Гвоздарева, лежащего под мотором. Ей нравились слова Антона Гвоздарева; всю ночь она слушала его невнятное бормотанье с ясным, однако, для нее смыслом. Что ей было ответить ему? Человек он, может быть, и хороший, да все же незнаемо было, каков его характер, а у нее трое детей. Про любовь, по первости все люди добры и хороши, неизвестно только, как из них потом злодеи рождаются. Однако уже за то, что он робко, но добросердечно сказал ей, что любит ее и желает жить с ней одним семейством, Евдокия Гавриловна была благодарна ему, и душа ее оживилась навстречу этому человеку; тот, кого любят, всегда чувствует свое счастье, даже если любят его тщетно и бесполезно, потому что от другой любви увеличивается достоинство и сознание ценности своей жизни, – жизни, которая нужна не только себе, но и другому.

Через несколько минут Евдокия Гавриловна подала Гвоздареву нужную деталь и близко склонилась к нему. Глаза его радостно смотрели на нее, он опять что-то говорил, но он ей так не понравился теперь, что она отвернулась и отошла от него, чтобы не почувствовать ненависть к нему.

– Ты что, Гавриловна? – не понимая, спросил Гвоздарев.

– Ничего, – поняв себя и его, ответила Евдокия Гавриловна. – Ты же за сыном идешь, у тебя сын в сиротстве живет, а ты встретил бабу-вдову и про сына забыл!.. Где ж в тебе человек, какое к тебе уваженье? Мужик в тебе соскучился…

Гвоздарев вскочил на ноги. «Суровая, с характером, – увидел он Евдокию Гавриловну, – эх, хороша, и почти что правду ведь говорит!»

– Ишь ты какая! – сказал он. – Да сына-то я прежде всего найду, без него и жизни моей не быть!

– Вот и найди его сначала, а то я его скорее тебя найду…

– Да я нынче же в Москву поеду, я в главную контору по розыскам там обращусь. Там уж, где ни есть, найдут его.

– Поезжай, конечно, чего тут топтаться, – дала совет Евдокия Гавриловна. – Сегодня от нас в МТС полуторатонка пойдет, а оттуда верста до станции.

– Ладно, ладно, солдату все ясно, – отчужденно сказал Гвоздарев. – А к вам-то можно наведаться тогда: узнать хоть, как машина теперь будет тянуть, как жизнь у вас тут пойдет…

– Можно, отчего нельзя! – согласилась Евдокия Гавриловна. – Ты меня не обидел, и я тебе рада буду…

Вскоре к сараю-депо подъехал грузовик, и шофер спросил:

– Гавриловна, тебе чего в МТС нужно? Говори, не задерживай!

С этой машиной Гвоздарев отправился к станции железной дороги и далее, в Москву, а Евдокия Гавриловна отмыла руки и пошла к себе домой, чтобы проведать детей, а затем снова вернуться сюда – выводить машину на пашню.

Дети ее спали, и она не стала их будить. Она собрала им завтрак – молоко, хлеб, солонину, вареный картофель, – сама поела и ушла работать. До вечера она пахала. Машина теперь тянула ровно и мощно, расчетливая работа водяной системы экономила горючее, и Евдокия Гавриловна вспоминала Гвоздарева: у мужика была правильная, думающая голова…

Поздно вечером Марья сказала матери, что в прошедшую ночь мимо их села гнали скот из государства в деревню Шать и к ним в избу приходил мальчик-пастух, он попросил соли для хворой племенной матки, Марья дала ему одну горсть, а он еще попросил, да им самим нужна соль, она больше не дала.

Евдокия Гавриловна слушала старшую дочь и улыбалась, а затем еще раз спросила про этого мальчика, который приходил за солью.

– А как его зовут, не Алешка ли? – спросила мать.

Марья поглядела на мать.

– Алешки не было… Этого, должно, Ванькой зовут. До деревни Шать было всего восемнадцать верст. На другой день Евдокия Гавриловна выбрала время и поздно вечером пошла пешей в ту деревню; она дошла до Шати еще затемно и подремала на околице деревни до рассвета.

К полудню она возвратилась домой и привела с собой за руку большого мальчика, Алексея Гвоздарева.

Через месяц или немногим более, уже в начале лета, как только стемнело, в окошко Евдокии Гавриловны постучал прохожий человек. Огня хозяйка еще не зажигала, в избе было сумеречно, и хозяйке было некогда обернуться к окошку: она мыла над тазом голову мальчика и сейчас смывала мыльную пену с волос Алексея и с его лица.

Прохожий больше и не постучал. Он прильнул к оконному стеклу и всматривался внутрь сумеречной избы; он увидел, что делает Евдокия Гавриловна, он увидел, как под ее руками проясняется бледное, прекрасное лицо его сына.

Гвоздарев давно хотел счастья, и вот теперь он был счастливым, и счастье его оказалось посильным житейским делом. Всего десять шагов да открытая дверь служили ему помехой к счастью, и он побоялся их пройти. Он сел на завалинку и закурил; пусть и для радости будет отсрочка, так оно для человека надежней.

В далёком колхозе

– Вы небось в колхоз «Надежда» едете?

– Туда.

– Небось к Демьяну Афанасьевичу Кулугурову?

– Так точно.

– Зря едете.

– Почему зря?

– Раз я говорю зря – значит, это достоверно, – веско произнес человек и обернулся к нам с облучка экипажа.

– А вы кто будете?

– Я-то?.. Я буду Евстигнеевым, Иваном Даниловичем… Слыхали такого? Нету? А у Демьяна Афанасьевича я в сотрудниках работал…

Евстигнеев служил кучером в совхозе «Спартак» и согласился подвезти нас от станции до совхоза, всего верст двадцать, а уж от совхоза «Спартак» до колхоза оставалось три версты, их можно пройти пешком.

Кучеру на вид было лет, пожалуй, сорок, а вглядевшись, ему следовало дать и больше.

– Раз я говорю нельзя – значит, не надо! – повторил Евстигнеев и вдруг спросил: – На фронте бывали? И мне пришлось: два года, считай, что полностью на самом переднем провел, а уж потом в тылу служил: контужен был – поэтому.

– Сильно вас контузило?

– Как следует… И неизвестно куда: говорили, в нервы, дескать, в душу куда-то. А где душа?.. Да ничего: харчи будут, сон будет, а, гляди, и поправлюсь помаленьку!

– Поправитесь!

– Поправлюсь, чего нет! У нас степь, воздух чистый, директор – сам инвалид, в