Современная румынская повесть - Захария Станку

«Когда я пишу — яблоко, бедро женщины, что угодно, — излагал он перед ними свое кредо, — все должно быть со смыслом, все должно являть любовь или ненависть — или я бесчувственный чурбан».

Но однажды, в этот первый год университетской жизни, любовь снова блеснула ему яркой манящей искрой. Комната с новехонькой мебелью, множество книг, летняя ночь, удивленное око луны. Окно открыто, свет погашен, запах нагретого за день асфальта и они — вчерашние мальчики и девочки, освещаемые лишь огоньками сигарет… они сидят на полу, привалившись друг к другу, бутылка коньяку кочует из рук в руки. Подле него, в темноте, у открытого окна хрупкая фигурка девушки с узкими плечами; Штефану слышно ее дыхание, и чистая радость охватывает его, как это бывало в отрочестве.

«Мы качались на качелях, ее звали Валентина, я познакомился с ней на пионерском празднике, где она пела: «Я кукла заводная, танцую и пою…» Нам было по пятнадцать лет, я спрятался в грот, а она бросилась искать меня и заплакала…»

Эта радость, робкая и нежная, как легкий вздох, как полуулыбка, как трепетные губы подле милого лица, как неловкий жест — намек на пожатие руки, вызывающий новую волну тихого восторга.

«Эй, бутылку», — шепот рядом.

«Что с бутылкой?»

«Она у тебя, пей и передай товарищу…»

«Я не пью», — сказал он девушке и улыбнулся, хотя знал, что в темноте она не разглядит его улыбку.

«Что ты сказал?» — Девушка вздрогнула от удивления.

Он наклонился к ней и шепнул на ухо:

«Сказал, что я против алкоголя, сказал, что не пью».

«Правда?» — Девушка вконец озадачена.

«Нет, неправда, — признался Штефан. — Я соврал, просто я хотел произвести хорошее впечатление».

«А может, мне нравятся пьянчужки, они душевные, у них доброе сердце».

«И у меня тоже доброе сердце, — заявил Штефан. — Бедное одинокое сердце…» — И сам рассмеялся.

«Значит, тебе нравится «Меланхолическая серенада», да?»

«Я неуч, — сказал Штефан. — Я никогда ее не слышал. Признаться, у меня музыкальное образование нулевое», — пожаловался он.

«Да замолчите вы когда-нибудь? Слушать не даете», — шикнул кто-то.

Штефан подвинулся к ней поближе, а девушка будто ненароком прислонилась к нему плечом, маленьким и круглым, и Штефан замер в смущении.

«Я тебе помогу с музыкальным образованием», — сказала, а вернее, прошептала ему на ухо девушка, чтобы никому не мешать.

«Я буду тебе очень признателен», — сказал Штефан.

«Знаешь, что сейчас играют?» — спросила она.

«Нет, по правде говоря».

«Концерт для левой руки Равеля».

«Очень красиво», — оценил Штефан.

«Он сочинил его для своего друга, — пояснила девушка очень серьезно. — Это трогательная история: друг Равеля потерял на войне правую руку, и тогда композитор написал для него концерт, который играют только левой рукой…»

Когда зажегся свет, волшебство исчезло, и Штефан загрустил. Все же он пошел провожать свою новую знакомую, они сели в трамвай. Он протянул кондукторше деньги на два билета…

«Как вы сказали — один за двадцать пять?» — переспросила кондукторша.

«Нет, я сказал — два по пятьдесят», — уточнил Штефан, девушка подняла на него глаза и улыбнулась.

«Ты совсем мальчишка, такой беспомощный», — шепнула она.

Они вышли из трамвая, пересекли пустырь — пахло нагретой за день землей. Подошли к ее дому.

«Все, когда провожают, лезут с поцелуями, а ты — нет», — заметила она.

«А тебя часто провожают?» — поинтересовался Штефан.

«Часто, — призналась она, глядя на него с любопытством, от которого Штефан похолодел и съежился, как пациент на приеме у доктора, влюбленного в свое ремесло — Ты такой инфантильный, — добавила она. — Тебе сколько лет?»

«Двадцать, — ответил Штефан. — Но чувствую я себя совсем старым».

«Да-да, совсем развалина», — сказала она и, словно чопорная дама, подала ему руку, а он, как пожилой чиновник, поцеловал ее.

«Очень жаль, — сказала она, — но это у нас что-то вроде прощания, завтра я уезжаю».

«Куда?» — выдохнул он.

«Обратно, в Брашов. Я тут была с делегацией».

«С какой еще делегацией?»

Но эта деталь, конечно, не имела никакого значения, и, похоже, девушка поняла это раньше его. Они долго смотрели друг на друга, прежде чем расстаться, точь-в-точь как в сентиментальных романах, к которым Штефан был в свое время неравнодушен. Несколько дней он жил только своим новым чувством, потом все сгладилось, забылось. Но ее прощальная улыбка запомнилась ему символом счастья, далекого и недоступного.

Ночные воспоминания наплывали беспорядочно — попробуй разберись, что, где, когда, — и Штефана не покидало чувство, что все это было не с ним. Да и было ли на самом деле? К примеру, вся осень в Добрудже начисто вылетела из головы, память художника изменила ему, сохранив одно лишь смутное ощущение чего-то прекрасного. В небытие ушел свет солнца, и цвет листьев и земли, и даже вкус вина, которое он пил на центральной площади в Хыршове… Мелькали какие-то картины без начала и конца: каменные надгробья на грузовике, примостившаяся там же горбатая беззубая старуха, подносящая бутылку с красным вином ко впалому, бесцветному рту… Кровати, застланные толстыми одеялами, печурка посреди комнаты, накалившаяся докрасна.

…А вот и Матееску, расшнуровывает свои здоровенные бутсы — это в Хыршове, в горсоветской комнате для приезжих, — бутсы совсем размокли от дождя, он подсаживается поближе к печурке — обсушиться. Железная кровать скрипит под тяжестью грузного тела, а он (тогда он был инспектором облоно, кажется) моет ноги в облупленном эмалированном тазу (вода — почти кипяток, ноги багровеют), вытаскивает из кармана пачку пирамидона, бросает в рот сразу чуть ли не горсть таблеток — как конфеты, запивает горячим чаем и стонет от удовольствия. И конечно, спрашивает:

«Ты сходил в роно наконец? Интересно, как держался Жувэгэу? Мы с ним коллеги по семинарии, учительской, знаешь, семинария, что в Питешти».

Штефан дает ему исчерпывающую информацию:

«Он не слишком был расположен подписать мое назначение. Говорит, а может, вы какой-нибудь разложившийся элемент, так ведь просто не выгонят из университета, может, вы в Добруджу приехали заметать следы… Я ему объясняю, что сам ушел, никто меня не выгонял, просто пришел к заключению, что таланта у меня нет и, значит, нет смысла терять зря время. Но он, кажется, все-таки не поверил — нужен, мол, мотив более серьезный, а мои эмоции его вовсе не интересуют. Завтра он мне даст ответ».

«Выпьешь чаю? Хорошо для желудка».

«Да у меня все в порядке с желудком».

Но Матееску настаивает, и Штефану приходится выпить чашку чаю — погорячее и даже без хлеба.

Штефан прекрасно помнит эту ночь — они долго не могли заснуть