Пан Володыёвский. Огнем и мечом. Книга 3 - Генрик Сенкевич

– Это ты хорошо заметил. Смотрите, как любезничает и наклоняется к ней. Вот кабы оборвался ремень, он бы живо слетел.

– Не слетит, такой-сякой сын, больно сидит хорошо, да и ремень здоровый.

– Нагибайся, нагибайся, пока мы тебя не нагнули!

– Смотрите-ка! Опять улыбается ей.

– Что же, родимые мои братья? Неужто мы допустим это?

– Никогда, пока мы живы! Не для нас девка – хорошо! Но помните, что мы вчера решили?

– Как же! Он, должно быть, догадался об этом. Видно, что хитрая штука! И теперь, нам назло, ухаживает за ней!

– И назло нашему сиротству и бедности.

– Подумаешь, какой магнат на чужой кляче!

– Ба! Да ведь и мы не на своих.

– Но одна-то кляча у нас осталась, и когда трое сидят дома, то четвертый может ехать хоть на войну. А у этого и седла даже своего нет, волки его зубами разорвали.

– А еще нос задирает! И что он имеет против нас? Скажите!

– Это надо его самого спросить.

– Сейчас?

– Сейчас, но это надо сделать дипломатично, чтобы не обидеть старого Понговского. И только разобравшись в его ответе – вызвать. И тогда уже он будет наш!

– Который же из нас должен это сделать?

– Конечно я, как старший… Вот только сосульки обломлю и айда!

– Да запомни смотри хорошенько, что он скажет.

– Как молитву, повторю вам слово в слово. – С этими словами старший из панов Букоемских начал обрывать рукавицей сосульки с усов, а затем, подвинув свою лошадь к клячонке Тачевского, проговорил: – Сударь.

– Что? – спросил Тачевский, неохотно поворачивая к нему голову от кареты.

– Что вы имеете против нас?

Тачевский с удивлением взглянул на него и ответил:

– Ничего.

И, пожав плечами, он снова повернулся к карете.

Букоемский ехал некоторое время молча, размышляя, вернуться ли ему и отдать братьям отчет или продолжать разговор. Однако эта последняя мысль показалась ему более целесообразной, и потому он заговорил снова:

– Если вы думаете, что чего-нибудь добьетесь, то и я скажу вам, как вы мне: ничего!

На лице Тачевского отразилась скука и принужденность. Он понял, что Букоемские хотят придраться к нему, а он нисколько не был расположен к этому в данный момент. Однако нужно было что-нибудь ответить, и ответить так, чтобы окончить разговор.

– И те братья тоже?.. – спросил он.

– А как же! Но что тоже?

– Это вы, сударь, догадайтесь сами, а теперь не перебивайте мне более приятный разговор.

Букоемский проехал еще шагов десять–пятнадцать возле него и наконец осадил коня.

– Ну, что он тебе сказал? Говори прямо! – спрашивали братья.

Старший повторил весь разговор. Братья были недовольны.

– Ты не сумел его поддеть, – сказал Лука. – Нужно было пощекотать его коня стременем по брюху или – ведь ты знал, что его зовут Яцек! – сказать: «Съешь плацек!»[154]

– Или сказать еще так: «Съели у тебя волки коня, купи себе козу в Притыке».

– Это еще успеется! Но что значат его слова «и те братья тоже»?

– Может быть, он хотел спросить, такие же ли они дураки?

– Наверное! Клянусь Богом! – воскликнул Марк. – Ничего иного он не мог подумать. А что будет теперь?

– Его смерть или наша. О господи, да ведь это явное издевательство, о котором необходимо рассказать Стаху.

– Не говори ему ничего. Ведь, если мы отдаем девушку Стаху, он и должен бы его вызвать, а надо, чтобы мы это сделали первые.

– Когда же?

– У Понговского неудобно. А вот уж и Белчончка.

Действительно, Белчончка была уже недалеко. У опушки леса стоял принадлежащий Понговскому крест с металлическим распятием между двумя копьями. Направо, куда сворачивала дорога из леса, виднелись большие луга, окаймленные цепью ольх, растущих вдоль речки; а за ольхами, на другом, более высоком берегу, виднелись безлистные маковки высоких деревьев и дым, поднимающийся над избами.

Вскоре кортеж очутился среди изб, а когда он миновал плетни и фольварочные строения, перед глазами всадников оказался дом пана Понговского.

Громадный двор был окружен старым, полусгнившим, а местами вывороченным частоколом. С давних времен в эти края не заглядывал ни один неприятель, и потому никто не заботился о должном укреплении имения. На большом дворе было две голубятни. С одной стороны стоял флигель для слуг, с другой – кладовая, амбар и просторная сушилка для сыра, сколоченная в виде решетки из тонких бревен и досок. Перед домом и вокруг двора стояли столбики с железными кольцами для привязывания лошадей; на каждом столбике красовалась шапка замерзшего снега. Дом был старый, большой, с низкой соломенной крышей. По двору бродили гончие псы, а среди них спокойно расхаживал ручной аист со сломанным крылом, который, по-видимому, только что вышел из теплой избы, чтобы прогуляться на морозе и подышать свежим воздухом.

Дома их уже ждали, так как пан Понговский отправил вперед слугу с извещением. Тот же самый слуга вышел теперь им навстречу и, поклонившись, сказал:

– Райгородский староста, пан Грот, изволили приехать.

– Ах господи! – воскликнул пан Понговский. – И давно уже ждет?

– Еще нет и часу. Они хотели уже уезжать, но я им сказал, что ваша милость с минуты на минуту должны быть дома.

– И хорошо сделал.

Потом он обратился к гостям:

– Пожалуйте, господа. Пан Грот – мой родственник со стороны жены. Вероятно, он возвращается этим путем в Варшаву от брата, потому что он депутат сейма. Прошу покорно! Прошу!

Через минуту они очутились в столовой, лицом к лицу с райгородским старостой, который едва не упирался головой в потолок, ибо ростом он был даже выше братьев Букоемских, а комнаты во всем доме были необычайно низкие. Это был видный шляхтич, с умным взглядом, с лицом и лысиной сановника и с шрамом на лбу между бровями. Этот шрам, похожий на морщину, придавал ему суровый и сердитый вид. Однако он любезно улыбнулся пану Понговскому и, раскрыв объятия, произнес:

– Так-то, я, гость, встречаю хозяина в его собственном доме.

А пан Понговский обнял его за шею своей единственной рукой и проговорил:

– Вот так гость, вот так милый гость. Дай Бог здоровья, что вы посетили меня! Ну что там слышно?

– De privatis[155] – хорошо, a de publicis[156] – тоже хорошо, потому что война.

– Война? Как? Уже? Мы воюем?

– Мы – еще нет, но договор с его королевским величеством будет подписан в марте, а тогда война неизбежна.

Хотя слухи о предстоящей войне с турками носились еще перед Новым годом и были даже такие люди, которые считали ее неизбежной, но подтверждение этих слухов из уст такого знаменитого лица, как пан Грот, близко знакомого с общественными делами, произвело большое впечатление на пана Понговского и его молодых гостей. И потому, едва хозяин представил их старосте, как сейчас же начался разговор о войне, о Текели и о кровавых стычках в Венгрии, от которых, как от большого пожара, зарево было видно уже и в Австрии, и в Польше. Предстояла страшная война, перед которой дрожали как римский император, так и все земли немецкие. Сведущий в политике пан Грот говорил, что Порта поднимает на ноги половину Азии и всю Африку, чтобы выступить с такой силой, какой мир еще не видал до сих пор. Но эти предсказания никому не испортили настроения, наоборот, молодежь с радостью выслушала их: ей надоело сидеть сложа руки дома, а война открывала путь к славе, заслугам и даже к богатству.

Выслушав слова райгородского старосты, Матвей Букоемский ударил себя ладонью по колену так, что эхо раздалось по всей комнате, и сказал:

– Половину Азии и еще кого-то? Ого! Будто нам в первый раз!

– Конечно, не в первый, правильно говорите! – отвечал хозяин, обыкновенно угрюмое лицо которого озарилось мимолетной радостью. – Если это уже решенный вопрос, то, верно, скоро последует и письменное распоряжение и начнут стягивать войска. Дай-то Бог! Дай Бог, как можно скорее! Старый Дзевёнткевич сражался под Хотином, хоть он и слеп на оба глаза. Сыновья направляли ему копье на врага, и он бил янычар не хуже других. Но у меня нет сына!

– Да, брат! Уж если кто имеет право оставаться