Пан Володыёвский. Огнем и мечом. Книга 3 - Генрик Сенкевич

– Вы намекаете на то, что я сидел на сосне?

– Да, – просто отвечал Станислав, – ведь там у вас печки не было.

– А что бы вы сделали на моем месте?

Циприанович хотел уже ответить: «То же самое», но так как вопрос был задан резким тоном, то он возразил:

– К чему я стану ломать себе над этим голову, когда меня там не было.

Гнев мелькнул на лице пана Яцека. Чтобы сдержать себя, он начал дуть на саблю и протирать ее еще сильнее. Наконец, всунув ее обратно в ножны, он произнес:

– Бог ниспосылает приключения и опасности.

И его заблестевшие было глаза снова подернулись обычной грустью, так как он вспомнил о своем единственном друге, лошади, которую зарезали волки.

Между тем двери открылись, и в комнату вошли с улицы четверо братьев Букоемских.

– Мороз полегчал, и снега задымились, – произнес Матвей.

– Будет туман, – прибавил Ян.

И вдруг братья увидели Тачевского, которого в первый момент не заметили.

– О! – воскликнул Лука, обращаясь к Циприановичу. – Это ты в такой компании?

Все четверо уперлись руками в боки и вызывающе уставились на пана Яцека.

А тот схватил стул и, выдвинув его на средину избы, повернул его быстрым движением спинкой к Букоемским, потом уселся на него верхом, оперся локтями о спинку, поднял голову и ответил им тем же вызывающим взглядом.

Так смотрели они друг на друга: он – с широко расставленными ногами, в шведских сапогах, они, стоя плечом к плечу, огромные, грозные, вызывающие.

Циприанович видел, что затевается ссора, но в то же время ему хотелось смеяться. Надеясь, кроме того, что в любой момент он сумеет предотвратить столкновение, он позволил им смотреть так друг на друга.

«Э! Нахальная, однако, бестия! – подумал он о Тачевском. – Ни капельки даже не конфузится».

Между тем молчание продолжалось, одновременно смешное и невыносимое. Почувствовал это и пан Яцек, ибо прервал его первый.

– Садитесь, господа, – предложил он, – я не только позволяю вам, но и прошу.

Букоемские изумленно переглянулись, смущенные неожиданным оборотом.

– Как? Что же это? Что он о себе думает?..

– Пожалуйста, пожалуйста! – повторил Тачевский, указывая на скамейку.

– Мы стоим потому, что нам так нравится, понимаешь?

– Слишком много церемонии.

– Какой церемонии? – воскликнул Ян. – Ты что же это, епископа или сенатора какого изображаешь, ты… ты Помпей этакий…

Тачевский не тронулся с места, только спина его затряслась, точно от внезапного смеха.

– А почему ты, сударь мой, называешь меня Помпеем? – спросил он.

– Потому что ты этого заслужил.

– А может быть, потому что ты дурак?

– Бей, кто в Бога верует! – завопил Ян.

Но пану Тачевскому тоже, по-видимому, надоел этот разговор. Словно что-то подняло его моментально с места, и он, точно кот, прыгнул к Букоемским.

– Слушайте, вы, тунеядцы! – холодным, как сталь, голосом произнес он. – Чего вы хотите от меня?

– Крови! – воскликнул Матвей Букоемский.

– Не вывернешься! – подхватил Марк.

– Выходи сейчас же! – добавил Матвей, хватаясь за саблю.

Но Циприанович быстро встал между ними.

– Не позволю, – воскликнул он. – Это чужой дом!

– Да! – согласился Тачевский. – Это чужой дом, и я не причиню этой неприятности пану Понговскому и не уложу вас под его кровлей. Но завтра я отыщу вас!

– Это мы тебя завтра отыщем! – буркнул Матвей.

– Вы искали, к чему придраться, целый день задевали меня. Почему? Не знаю, ибо я вас не знал, так же как и вы меня. Но вы заплатите мне за это, ибо за оскорбление я встану не только против четырех, но хоть против десяти.

– Ой-ой-ой! Довольно будет и одного! Сразу видно, что ты о Букоемских не слыхал! – воскликнул Ян.

Но Тачевский повернулся внезапно к Циприановичу.

– Я говорил о четырех, – сказал он, – но, может быть, и вы, сударь, присоединитесь к этим кавалерам?

Циприанович вежливо поклонился:

– Если вы об этом спрашиваете…

– Но мы первые и по старшинству. Мы от этого не отступимся. Мы обещали ее тебе и убьем каждого, кто встанет тебе поперек дороги.

Тачевский быстро взглянул на Букоемских, в один момент догадался, в чем дело, и побледнел.

– Ах вот как, милостивый государь? – обратился он снова к Циприановичу. – Значит, у вас есть наемные лица и вы прячетесь за их саблями? Недурно! Это, конечно, и вернее и безопаснее, но благородно ли и по-рыцарски ли – это другой вопрос! Тьфу! В какой же я очутился компании!

Хотя по природе Циприанович обладал мягким нравом, но, услышав столь оскорбительное обвинение, он густо покраснел, жилы выступили у него на лбу, глаза заметали молнии и, заскрежетав зубами, он схватился за рукоятку сабли.

– Выходи! Выходи сию же минуту! – воскликнул он сдавленным от гнева голосом.

Заблестели сабли, и в комнате стало светло от стали, на которую падал отблеск пылающей лучины. Но три брата Букоемские подскочили к противникам и стали стеной между ними, а четвертый схватил за плечи Циприановича и начал кричать:

– Сташка! Ради Бога, успокойся! Мы сначала!

– Мы сначала! – повторили остальные.

– Пусти! – сквозь зубы процедил Циприанович.

– Мы прежде!

– Пусти!..

– Держите Стаха, а я тем временем справлюсь! – кричал Матвей.

И, схватив Тачевского за руку, он начал тянуть его в сторону, чтобы начать сейчас же. Но тот уже успокоился и, вложив саблю в ножны, сказал:

– Моя воля, кто раньше и когда! Говорю вам: завтра и не здесь, а в Выромбках.

– Э, не увернешься. Сейчас! Сейчас!

Но Тачевский скрестил руки на груди:

– Что ж! Если вы хотите убить меня без битвы под чужой кровлей, тогда ладно.

Эти слова привели братьев в бешенство. Они начали стучать каблуками по полу, дергать усы и сопеть, как медведи.

Но ни один уже не решался броситься на Тачевского, чтобы не опозорить себя.

А тот постоял еще некоторое время, как бы ожидая, не нападут ли на него, наконец схватил шапку, нахлобучил ее на голову и сказал:

– Итак, я говорю вам: завтра! Пану Понговскому скажите, что едете ко мне в гости, и расспрашивайте о дороге в Выромбки. За ручьем будет распятие, поставленное во время эпидемии. Там я буду ждать вас около полудня… Чтоб вам пусто было!

Последние слова он проговорил как будто с некоторым сожалением, отворил дверь и вышел.

На дворе его окружили собаки и, хорошо зная его, начали ласкаться к нему. Он машинально взглянул на столбики под окнами, словно ища своего коня, но, вспомнив, что его уже нет на свете, вздохнул. Почувствовав холодное дыхание ветра, он подумал: «Бедняку и ветер дует прямо в глаза! Пойду пешком!..»

А тем временем молодой Циприанович ломал себе руки от боли и гнева и с горечью говорил Букоемским:

– Кто вас только просил? Самый злейший враг не повредил бы мне больше, чем вы с вашей услугой.

А они глубоко жалели его и один за другим начали обнимать товарища.

– Сташенька! – говорил Матвей. – Нам прислали на ночь баклажку вина. Успокойся, ради Бога!..

Глава III

Было еще почти совсем темно, когда ксендз Войновский шел по глубокому снегу с фонарем в руках к своим зайцам, голубям и куропаткам, которых он держал в амбаре за особой перегородкой. Ручная лисичка с колокольчиком на шее шла за ним по следам; а рядом с нею плелись собачка и еж, которого не усыпила зима в теплой ксендзовой комнате. Пройдя не торопясь двор, эта четверка остановилась под соломенным навесом амбара, с которого свешивались длинные ледяные сосульки. Закачался фонарь, заскрипел ключ в замке, щелкнула скобка от двери, дверь заскрипела еще сильнее ключа, и старик вместе с животными вошел в амбар. Потом, присев на чурбан, он поставил фонарь на другой и, поместив перед собой холщовый мешок с зернами и с пахнущими погребом листьями капусты, громко зевая, начал бросать их на пол.

Но прежде чем он успел это сделать, из темных углов каморки повылезли три зайца, а затем, при свете фонаря, замелькали, словно бисерные, глазки голубей и рыжеватых куропаток, которые приблизились плотно сбившейся стайкой, кивая головками на гибких шеях. Как более смелые, голуби сейчас же застучали по полу клювиками, но куропатки приближались осторожнее, переводя