Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Катились сверкающие машины мимо черны полушубков зимою, мимо легких блузочек летом, мимо сизых плащей весною, мимо закоробленных дождевиков осенью.

А в одной из этих недосягаемых, необгоняемых, неприступных колесниц, в непроницаемом полумраке, ни вперед пролететь, ни назад отстать, ни свернуть, ни остановиться — ни сказать, ни услышать, как темная рыбка в драгоценном садке, оберегаемый от дурного глаза, защищенный от голубого неба, от чистого ветра, от зеленых листьев весны, от медвяного духа лета, от звенящего злата осени, от ненастья и мороза — от естества самой жизни, — катился к своим девяти часам ноль-ноль минут закадычный кореш Вовка Каблук, товарищ Владимир Алексеевич Каблуков, хоть стой, хоть падай, а рукой не достать…

125

Анна не читала газет и поэтому без привычки натыкалась в них на самое главное. Известие о падении Каблукова стрельнуло в нее с газетного листа метко, будто ничего, кроме этого, на листе и не было.

Иванов еще спал, Анна не знала, будить ли его для такого случая. Каблуков был невидимым ангелом-хранителем. Анна смутно предчувствовала, что падение его отразится на Иване.

Будить мужа не пришлось. Он появился сам.

— Каблукова нет, — посмотрела на него Анна.

— Как? — вздрогнул Иванов.

— В связи с переходом на другую работу, — сказала Анна, — для тебя это неожиданность?

— Вообще-то, он должен был сорваться, — сказал Иванов, поспешно беря газету, — слухи ходили давно…

Анна, не глядя на мужа, как это она всегда делала, говоря что-нибудь важное, сказала:

— Позови его на блины. Как раз — масленица…

— Еще чего! Мы с ним сколько не виделись и вот — на тебе! Дождался, пока скинут!..

Теперь Анна посмотрела на Иванова:

— Не вы с ним не виделись, а он с тобой не виделся…

— Но у меня и телефона его нет.

— Вот именно! Твой у него есть, а его у тебя нет. Узнай.

— Кто мне даст его телефон? Да-а… Вот тебе и Володька!.. Я всегда опасался…

— Ну — ясно, — улыбнулась Анна, — наверное, еще и предупреждал его?

— Ладно тебе! — отложил газету Иванов. — Я серьезно… Обычно до праздников не снимают… А тут даже столетия не дождались. Да-а-а… Был Владимир Алексеевич и весь вышел.

Иванов обнял жену, печально поцеловал в голову, в пробор.

Анна была уже напомажена, накрашена. Она подняла голову, посмотрела в близко поставленные глаза мужа вопросительно.

— Александр Анатольевич, — застеснялся Иванов, — нет ли у вас телефона Каблукова?

— Не понял, — сказал редактор и отступил на шажок. Потом пристально вгляделся в Иванова и добавил: — Пойдемте ко мне…

В кабинете редактор закурил, выпустил дым тонкой струйкой. Иванов стоял у двери.

— У вас что — нет его телефона? — недоверчиво улыбнулся редактор.

— Нет…

— Свежо предание… Как же вы — так сказать дружили? Вы, кажется, дружили с этим человеком?

— С этим человеком, — сказал Иванов, — у меня была односторонняя дружба… Звонил он…

— Это мне ясно, — кивнул редактор.

— Значит, у вас нет его телефона?

— У меня?

— Да. У вас.

— А почему вы думаете, что у меня должен быть его телефон?

— Александр Анатольевич, я не думаю. У меня задача: жена приказала разыскать его и позвать на блины… Она считает, что сейчас (он подчеркнул это слово) наступило самое время позвать его на блины.

— Сейчас? — язвительно переспросил редактор. — Почему именно сейчас?

— Потому что — сейчас масленица.

— При чем здесь масленица? — фыркнул редактор. — Раньше разве не бывало масленицы?

— Раньше, — улыбнулся Иванов, — был великий пост…

Редактор ткнул окурком в пепельницу:

— Великий пост наступает после масленицы!

— В данном случае, — продолжал улыбаться Иванов, — Великий пост был до нее…

— Оставьте ваши каламбуры! Вы лучше скажите, почему вы за три месяца не дали ни строчки?

— Виноват, — опустил голову Иванов.

Редактор подошел к нему вплотную:

— У меня нет телефона, который вам нужен. И не было.

— Благодарю вас, — сказал Иванов и вышел.

Пожилая секретарша Люся сидела за своим столиком и листала папку.

— Люся, — сказал Иванов, — у тебя нет телефона Каблукова Владимира Алексеевича?

Люся подняла на него печальные глаза, которые некогда пленяли его:

— Разумеется — домашний?

— Конечно.

Она достала из ящика длинненькую сафьяновую книжицу, полистала ее, взяла бумажную карточку и написала:

— Вот… Жалко его, правда?

— Спасибо, — сказал Иванов.

Он вышел из редакции и вдруг ощутил незащищенность. Неужели выгонят? Возможно, выгнать — не выгонят— но что-то в этом роде может произойти.

Падение Каблукова касалось теперь его лично. Он не успел выстроить над собою твердую крышу. Крылья ангела-хранителя оказались не вечны…

126

— Танечка, — сказала Настя, — надо нам с тобою поговорить.

Девица жевала резинку, учила учебники: занималась как проклятая, как бесталанная, без отдыха, без передышки, желтая была — страшно смотреть. Неужели засохнет посреди своих наук? Обидно.

— Танечка, чуешь?

— Чую, тетя Настя!

И улыбнулась высокомерно. Настя понимала: из-за украинской примеси в русском языке. Настя, когда говорила сердцем, обязательно вставляла словцо-другое. Так уж получалось.

— Ты поклади науку, не убежит… Есть предложение оформить тебя напостоянно у бабушки…

— Как это — оформить? — Танька посмотрела в Настины глаза строго, попадая точно в зрачки.

— Прописать, — улыбнулась Настя.

— Это еще зачем?

— А затем, доченька, чтобы квартира не пропала! Мало ли как… А ты уже — большая…

— Ты хочешь сказать, что бабушка скоро умрет? — напрямик спросила Татьяна.

— Дывы на нее! — всплеснула руками Настя. — Кто ж так ставит вопрос?

— Ты.

— Как это — я? Я тебе что — говорю, что она умрет? Я тебе говорю, что она — старенькая! Она в помощи нуждается! А ты уже большая, молодая, здоровая! В самый раз тебе помогать бабушке!

— Как — помогать?

— Ну как… За молочком сходить… Неотложку вызвать… Мало ли…

Татьяна улыбнулась:

— Тетя Настя, зачем ты это все говоришь? При чем здесь прописка? Что ты со мной, как с маленькой?

— А то! — стукнула ладонью по столу Настя. — Разговаривать с тобой! Бери лист бумаги и — пиши!

Татьяна, пряча усмешку, — только ноздрями задрожала, — с усталым снисхождением взяла листок, самописку:

— Что писать?

— Пиши! Депутату Верховного Совета эрэсэфэсэр товарищу Суровцевой Анастасии Романовне!

Татьяна потешливо зыркнула на Настю и стала писать старательно, медленными насмешливыми буквами.

— Пиши, пиши! Дорогая Анастасия Романовна… Не… Не так! Пиши — глубокоуважаемая Анастасия Романовна!

Танька написала.

— Теперь, — сказала Настя, — значит, так… Я, Иванова Татьяна Ивановна, проживающая по адресу город Москва. Не, не так, подожди… Перепиши — сначала депутату, потом — от кого — от Ивановой Татьяны Ивановны, а потом