Дворики. С гор потоки - Василий Дмитриевич Ряховский

— Ну, ночевать тут оставайся.

Петр деревянно рассмеялся, чувствуя, как отголоски смеха больно отозвались в груди.

— Ну ладно. Как же живешь?

— А вот это дело. — Доня отошла к крыльцу и взялась рукой за столбик. — Хорошо живу. Замуж собираюсь.

— За кого?

— А тебе какое дело?

— Все-таки интересно.

— Ты мне не докладывался, и я не собираюсь отчет тебе давать.

— Как хочешь.

Разговор иссяк так же быстро, как и начался. Доня поднялась на ступеньки крыльца и сказала вслед Петру:

— Я не по-твоему, на свадьбу тебя позову.

— Спасибо, обойдется без нас.

Она злобно рассмеялась в ответ, и смех этот беспокоил Петра всю ночь.

Утром он проснулся с солнцем и собрался уезжать. Настьке он сказал коротко:

— Поживи тут. После приедешь.

Настька заспанно улыбнулась: возможность пожить дома ее соблазняла. Но Алена глянула на Петра подозрительно и перевела взгляд на дочь.

Петр, снял с крюка кнут и вышел из избы.

22

Июль горел огнистыми зорями, обжигавшими степь кровавыми отблесками. По дорогам, уставшим от вихревой заверти ветров, брели невеселые слухи, от пересказов выраставшие в грозные вести. Деревенские кликуши и прозорливцы сулили скорый суд земле, а легендарный Ленин именовался антихристом. Слухи несли мешочники, перекупщики, наводнившие степные села и взамен выношенного тряпья увозившие к разбитым степным полустанкам грузные возы с мукой, рожью, пшеном.

А в это время комбеды делали первый пробный обмолот, высчитывали количество собранных хлебов, запуская общественную руку в тугой кошель собственника, давали наряды на ссыпку зерна государству и в фонд бедноты.

Начиналась открытая борьба на каждом углу, на каждой пяди земли, в глухом безмолвии разбросанных по стране деревень.

Петр, вызванный в уездный совет телеграммой, пробыл там три дня. Заседание уисполкома совместно с укомпартом тянулось более двух суток.

Здесь Петр, захлебываясь от радости, после долгой разлуки увидел Степку, снова возвратившегося в родной город в качестве члена коллегии ЧК. На заседании они требовали немедленного устрашения местного кулачья и буржуазии, успокоившихся от октябрьских потрясений и сколачивающих силы для борьбы с советами. Петр выступал десятки раз, и его требования расстрела заложников с каждым разом остановились короче и решительнее. Его раздражало тупое непонимание многих членов совета, — ведь начиналась подлинная революция! Постепенно раздражение переходило в ненависть, ему вспомнились слова Воронина о «большевиках ради теплого местечка», и он был уверен, что эти бородатые люди, по неосторожности записавшиеся в партию, прятали под жалостливыми словами о «невинных жертвах» иную сущность, ничего общего не имеющую с задачами партии.

Вторая ночь разрядила напряжение.

Комраков прервал заседание и пригласил в свой кабинет полтора десятка верных ребят. И здесь, в полутьме большой, похожей на подвал комнаты, было произнесено решающее слово: шестнадцать заложников — помещиков, чинов полиции, городских «тузов» — решено было расстрелять на другое же утро.

Петр проснулся от осторожного скрипа двери. В окно узкого гробообразного номера белесо глядел туманный рассвет. И порождением утренней сери показался ему человек, стоявший в ногах его кровати. Он мгновенно вскинул руку и выхватил из-под подушки револьвер. Но сейчас же разжал тугие пальцы: человек сделал к нему трудный шаг и беззвучно обнажил зубы. То был Степка. Петр глядел на него, бессильный пошевельнуть языком. Степка ломко качнулся и прошел к столу. Уронив голову на ладони, он покачал ее, как посторонний предмет, и глухо сказал:

— Вот и готово.

Петр торопливо стал натягивать сапоги. А Степка бил кулаком о крышку стола и скрипел зубами:

— Враз! Ни одного промаха! Вот как целится революция, гады!

Потом он вскочил, поймал руку Петра и подтянул к себе. Глаза его были пусты, и сухой оскал рта отдавал смертью. Петр неожиданно обрел спокойствие, обнял Степку и заглянул ему в лицо, почти коснувшись носом его щеки:

— Ты успокойся, сядь, Степан…

Но тот оттолкнул его и опять грохнул кулаком об стол:

— Гады! Черви! Мразь! Они и умирать по-людски не умеют! Разве это люди? Петя! Мы с тобой, как братья… Скажи мне, почему у меня сердце так волнуется? Ведь я расстрелял врагов революции, убрал с нашего пути мусор. Но почему я места себе не нахожу?

Колотя кулаком по колену Петра, он долго рассказывал о всех, до мелочей, подробностях минувшей ночи. Кусая пальцы, Петр чувствовал дрожь во всем теле.

Когда Степка кончил, Петр вскочил на ноги, метнулся к двери, притом подскочил к Степке и указал ему на окно:

— Видишь? Глянь! Начинается, день, смотри!

Словно безумный, он хватал Степку за ворот гимнастерки — на пол посыпались пуговицы — и кричал:

— Ты разжалобился? Устрашился? А если тебя, меня, всех нас так? Если начнут резать наших жен, детей? Если…

На лицо Степки падала проступающая за седыми от росы крышами розоватость утра, и налет зеленой бледности сползал с его щек, уступая место просвечивающейся крови. Не сопротивляясь толчкам Петра, Степка еле заметно улыбался, и в глазах его отражалась полоска неба. Потом он взял руки Петра в ладони и, не повертывая головы, пожал крепко и тепло.

— Я не жалуюсь. Нет.

Петр, все еще задыхаясь, глухо отозвался:

— Все знаем, что трудно.

— Но надо.

— Обязательно!

И не зная почему, Петр вдруг сказал:

— Отец твой ведет агитацию. У меня есть данные.

— Отец? — Степка нахмурил брови и стремительно оглянулся. — Мой отец?

— Да. Придется, может, тоже…

— Ну, тогда я… — Степка сел к столу и долго куделил волосы. Потом хлопнул руками по бокам, шумно вздохнул: — Не протестую.

И уж после, когда Петр принес снизу, из кубовой, чайник кипятку и они мирно похлебывали, обжигая губы, чай, Степка поглядел на окно отягощенными бессонью глазами, сказал с виноватой улыбкой:

— Я, Петя, потому больше разволновался, что… Знаешь, Губанов-то тоже…

— Расстреляли?

— Угу.

Петр понял, почему так потрясен был переживаниями этой ночи его непримиримый друг: в прошлое, в юность был вбит осиновый кол, начиналась пора зрелой жизни.

Расстрел взворошил притихший муравейник. В тот же день из города скрылись все, кто чувствовал свою непрочность. В селах это отразилось всеобщим ужасом и неистовыми проклятиями «живорезам». Попы, именитые люди, реакционная интеллигенция притихли в своих норах, пугались каждого ночного стука в окно, теряли аппетит.

Предсказания Воронина сбылись. На заседании ячейки, после запоздалого сообщения Петра о красном терроре и расстрелах, Петрухин начал истерично бить себя в грудь, выкрикивая:

— Это не революция, а бойня! Люди не скоты, чтоб бить их на мясо! Вы топите революцию в крови жертв, но помните, что «взявший меч…»

Петр мрачно оборвал его. Сделав скупой жест в сторону двери и разделяя слова на слоги, он