Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Ей хотелось тихого природного порядка на свете. Она безошибочно определяла: где любовь, а где так — собачьи пляски.

Странный старик этот — Михаил Александрович (и вовсе он не старик еще!), просветленный, всегда чистенький, ясный, находился при санбате нештатно, знали, что прислан он для проверки, кормили его, держали, как юрода. И было как-то чудно видеть его то гробокопателем, то санитаром, то прачкой, а то и собеседником доктора Бурды. В редкие часы, свободные от крови, доктор любил покалякать с Михаилом Александровичем, который садился нога на ногу и держал самокрутку, как сигару, чувствовалось, не зря старика проверяют: было в нем что-то незабытое, барское. Но зла от старика не было— одно добро. И еще замечено было в санбате, что прачка Марья будто раскраснелась от вернувшейся молодости. Марья ожила, и никакой труд будто и не изматывал ее.

— Катерина Дементьевна! Свечечку за вас теплить буду всю жизнь…

— Я-то — при чем?

Марья утирала счастливые слезы:

— Не думала, как будет… А как вышло… Господи, не сглазить бы…

* * *

— Мария, — шептал Михаил Александрович, — я нашел свое счастье… Все было вздором…

— Михаил Александрович, вы добрый, вы хороший…

— Да-да… Я добрый, Мария… Надо мною всегда смеялись… Но они тоже были добрые… Я не встречал злых людей… Они не знают, что они — добрые… Мы будем жить в глуши… Ты будешь вести хозяйство… А я? Что буду делать я?

— Читать книжки! Михаил Александрович, читать книжки! Ничего не надо будет нам делать…

— Но почему, Мария?! Я могу… Боже мой, после войны начнется грандиозное строительство! Как после революции! Даже в глуши… Вот увидишь! Наконец-то мы займемся электрификацией… Я буду монтером! Я умею влезать на столб! Боже мой, как я хочу зачеркнуть все, что было прежде! А что было? Ведь ничего не было… Я прожил пятьдесят восемь лет… Нет, Мария! Лучше я буду учить в школе! Да! Я буду учитель! Я еще совсем не стар, вот увидишь…

Она повернулась к нему и почувствовала, как он вздрогнул.

— Вы меня не бойтесь, Михаил Александрович, я теперь вам — жена… Вы меня поцелуйте… У меня тоже — никого… А теперь — вы… Вот вы какой — бритый, красивый… А то — борода была… Даже не знаю, как целоваться, когда борода. А сейчас даже не колется… Не надо лазить по столбам… Я вас буду любить всегда…

— Да-да, пожалуйста, люби меня… Ты ведь очень молода… Тебе будет трудно со стариком… Ты только не бросай меня, и все…

— Я вас не брошу, Михаил Александрович, я вас не брошу…

Проверка чудно́го немецкого переводчика закончилась как раз к восьмому мая. Девятого мая утром под радостный треск автоматов, под неуемные взлеты уже не нужных никому сигнальных ракет, в шумном безумном ликовании Победы Михаила Александровича арестовали.

Война кончилась. Продолжалась будничная работа чекистов.

Марья и не бросила Михаила Александровича. Катерина Дементьевна поможет вскорости ей разыскать, куда упрятали богоданного Марьиного мужа, и Марья ринется туда, к нему, в лагерь. Жить рядом и ждать.

Ибо все равно, где таскать неподъемный груз, если есть хоть какая надежда…

132

С того дня, когда Чернецкий вернулся на фронт из Москвы, в сорок четвертом году, Иванов не забывал, что у Чернецкого есть сестра. Он не мог толком понять, как вернется домой, в Москву, если там Настя, а у Насти — ребенок. Но странно, ему казалось, что он, наконец, увидит сестру Чернецкого, и жизнь сложится сама по себе. Ему и в голову не приходило, что неведомая, полувыдуманная эта сестра, там, в реальной жизни, знает о нем еще меньше, чем он о ней, и даже не думает о нем. Год для молодой девицы, когда женихи сделались редкостью и когда естество не дремало ни минуты во вселенской тоске своей о продолжении сокращенного, выбитого человеческого рода, мог простодушно и беззаботно лишить Иванова надежды, рожденной успокоительным его воображением.

Он не вспоминал о войне, не говорил о ней и испытывал жалостливую неловкость, когда молодые люди, его сверстники, ни о чем другом, кроме войны, не говорили. Он не говорил о войне, не переживал ее заново — ни на людях, ни за вином. Война находилась в нем самом, для него одного, и он иногда почему-то ощущал нелепую вину от того, что судьба была к нему снисходительна, оставив его не только живым, но и невредимым. Он не вспоминал своих фронтовых собратьев, даже стал забывать их имена, и ловил себя на том, что помнит Чернецкого оттого, что у Чернецкого есть сестра. Он ее никогда не видел, он и с Чернецким не успел попрощаться. Но ему показалось, что Анна (так, кажется, ее зовут) ждет его и думает о нем. Чернецкого зовут Виктор Васильевич. Стало быть, она — Анна Васильевна. А где Витька? Вот повод: спросить, где мой фронтовой друг! А как спросить? Дорогая Анна Васильевна? Милая Анна Васильевна? Просто — здравствуйте, Аня. А вдруг она не Аня? Нет, надо написать смешно. Сейчас крутят американскую картину «Сестра его дворецкого». Картина модная, все ее видели, видела, наверно, и она. Сестра его Чернецкого. Иванов решил, что так будет забавно. Глубокоуважаемая сестра его Чернецкого!

Адрес у него был. Он написал письмо и почувствовал облегчение. Но письма почему-то не отправил.

День Победы прошел здесь. Может быть, такого Дня Победы не видал ни один нормальный фронтовик. Дроботов ночью собрал обкомовских, кого привечал, сел в торец стола, а за окнами гудела, кричала, звала неуемная толпа.

— Надо выйти на балкон к народу, — робко сказал кто-то.

Дроботов насупился:

— Мы не Ленины — на балконы выходить… Будет указание — выйдем.

Телефон молчал.

Иванов смотрел на Никанора Тимофеевича Дроботова и убеждал себя, что это был тот самый Дроботов, с которым они попали под обстрел немецкого снайпера. Но это был другой Дроботов. Тяжелый, может быть, истинный, а может быть, отгородившийся от естества жизни, которое прорвалось было в него на войне, а теперь стучит не достучится. Сигали ракеты за окнами дроботовского кабинета, трещали автоматы. Дроботов искоса поглядывал на освещаемые и гаснущие окна как загнанный в угол.

Дроботов сидел в кителе без погон и за столом тоже сидели обкомовские — тоже в кителях, но между ними находились люди в штатском — в одинаковых синих двубортных пиджаках и в одинаковых ботинках. Одежда полагалась по талонам, разнообразия в ней не было.

Иванов явился в кителе с золотыми