Поколение - Николай Владимирович Курочкин

— Стоп! — нетерпеливо остановил его Павел Петрович. — Тогда я хочу уяснить несколько принципиальных моментов. Момент первый: кто после меня громче всех ратовал за хозрасчетные звенья, утверждая, что это принцип настоящей материальной заинтересованности и ответственности за труд, за его конечные результаты; и когда у некоторых вышло по четыреста рублей в месяц и райфинотдел испугался, кто вместе со мной доказывал на всех уровнях, что нужно выплатить рабочим все до копейки, а не причесывать под общий уровень?! Кто это был — ты или не ты?

— Я… Ну и что?

— Ничего — постой! Момент второй: почему мы отказывались от двухсменки на ферме и перешли на двухцикличную дойку? Потому что в наших условиях это грозило, прежде всего, потерей в зарплате доярок — так или не так?

— Так…

— И кто после меня снова горячее всех убеждал нашего многоопытного Григория Ивановича, что нет такого закона, чтобы доить коров именно три раза, а не два, допустим, или четыре?

— Я, — твердо сказал Першин.

— Но ведь мы рисковали, когда решили попробовать это дело на третьей ферме, хотя и знали, что удои сначала упадут, а потом должны выровняться. Ведь если бы там, наверху, узнали, почему упали надои, нас вытряхнули бы из кресел, не дожидаясь результатов эксперимента. И теперь ты в этом раскаиваешься — так?

— Нет, не раскаиваюсь.

— Тогда я тебя не понимаю! Ты же сказал, что раскаивался бы теперь…

В это время открылась дверь и в кабинет заглянул грузный мужчина лет пятидесяти с бурым от загара лицом, такого же цвета мощной шеей, на которой прочно сидела крупная коротко остриженная голова. Из-за его широкой спины выглядывала пожилая женщина, повязанная белым платком, в туго обтягивающем ее платье из яркой ткани с какими-то большими экзотическими цветами по белому полю. Это были управляющий и заведующая молочнотоварной фермой третьего отделения.

— Подождите! — резко бросил им Павел Петрович. — Видите, я разговариваю с председателем рабочкома!

Мужчина грузно попятился, обиженно проговорил:

— Да мы что… Вызвали же… а так-то чего бы…

— Но подождать вы можете, — уже мягче добавил Павел Петрович. А когда дверь закрылась, снова повернулся к Першину. — Ну, так я тебя не понимаю — в чем все-таки дело?

— Нельзя без конца говорить об одной только выгоде. Все выгода, выгода — только и слышишь со всех сторон… И все в рублях, в рублях, в рублях!

— Здорово живешь! А если речь идет о государственной выгоде?!

— Все равно…

— Ну, милый мой! Это, знаешь…

— Вот тут были товарищи из театра, — перебил его Першин, — и они бы могли подтвердить, что большинство театров государству экономически не выгодны и содержатся на дотации — в рублях невыгодны! Но для чего-то содержатся? Для чего? Значит, есть какая-то другая выгода?!

— Ну, а применительно ко мне, к директору?

— То же.

— Что то же?.. Что то же?! — взорвался Павел Петрович. — Ты назови! Покажи! Дай мне это пощупать…

Першин усмехнулся.

— Это нельзя пощупать… Я только знаю, что без этого люди становятся хуже.

— Вообще? Или уже становятся?

— Уже становятся.

— То есть — наши люди? В нашем совхозе?

— Да.

— Та-ак… — задумчиво протянул Павел Петрович. — А вот мы у них спросим сейчас… — Он торжественно поднес руку к кнопке, с усилием нажал ее — раз, другой, но Оля не появлялась. — Да где она там?! — нетерпеливо встал, пошел, открыл дверь. — А где Оля?

— А не было ее, — хмуро ответил грузный мужчина, — мы и заглянули поэтому.

— Ну, извини, Иван Степаныч… Зайди-ка! Вера Филипповна — тоже! — Павел Петрович пропустил их вежливо, сам закрыл дверь. — Проходите, садитесь.

Они сели, выжидающе глядя на странно возбужденного директора.

— Иван Степанович, скажи: хозрасчетные звенья — это хорошо? Не для тебя, допустим, как управляющего, а для рабочих — хлеборобов?

— А что?.. Хорошо… — недоумевая ответил Иван Степанович. — И для меня хорошо: они же сами теперь друг дружку погоняют.

— А в связи с этим, — наседал Павел Петрович, — новая система оплаты по результатам года — прямая, так сказать, материальная заинтересованность, — она портит людей или нет? Как по-твоему?

— Нет! — твердо отрубил Иван Степанович. — Не портит!.. Наоборот! Раньше-то я, полеводом еще когда был, как бобик по полям пластался — следил, как сеют, как пашут. А все равно… у кого совесть есть маленько, так ничего еще: скажешь на тридцать пахать, он хоть на двадцать пять возьмет, а у кого ее нет, так ты только с поля долой, он подымает лемеха — лишь бы черно сзади было — и бузует на пятой скорости: ему же с гектара наряд закрывают! А кто будет сеять, убирать на этом поле, он не знает, и голова у него об этом не болит… А в звене — другое дело: тут уж как посеешь, так и пожнешь, или по четыреста в месяц выйдет, или аванс едва оправдаешь. Некогда портиться — да и себе хуже!

— Так! — удовлетворенно отметил Павел Петрович. — А теперь ты, Вера Филипповна, скажи: почему отказались мы от двухсменки, а ввели двухцикличную дойку на фермах?

— Так это же всем понятно…

— А ты все-таки скажи, как понимаешь!

Вера Филипповна улыбнулась.

— Вроде экзамена?

— Вроде экзамена.

— Ну так не готовы мы еще к этой двухсменке — экономически и технически… Доярок больше надо: а это значит — или зарплату снижать, или себестоимость повышать… Опять же неполный рабочий день получается — за что платить зарплату хорошую?

— Значит, хорошо только в деньгах? — уточнил Павел Петрович. — Только то, что в деньгах не потеряли?

— Это само собой, — согласилась Вера Филипповна. — Но и все остальное хорошо — это хоть кто скажет… Мы раньше к пяти вставали на первую дойку, а их еще две — целый день, как заведенная… А теперь совсем другое дело: встанешь как люди, завтрак приготовишь, всех накормишь, ребятишек в школу соберешь — и к восьми часам на ферму идешь, как на фабрику… в двенадцать опять возвращаешься, обед приготовить, ребятишек со школы встретить, покормишь, постираешь, приберешь чего нужно — и к пяти снова на дойку… В девять вернешься — и телевизор еще посмотришь, и поспать времени достаточно… Хорошо — ничего не скажешь. Все этим довольны. Работать стало легче, веселее и даже интереснее…

Павел Петрович удовлетворенно хмыкнул и кивнул Першину, как бы говоря: «Ну что? Слышал?!»

Першин молчал, думал, стоит ли продолжать этот спор. Не такого он хотел разговора, и не к этому призывал его Иван Савельевич. Но все, что можно было испортить, в сущности, уже сделано, и терять-то уж больше нечего…

— Я тоже хочу спросить… в таком случае… — медленно и глухо проговорил Першин. — Как вы думаете, Вера Филипповна, и вы, Иван Степанович, — за