Поколение - Николай Владимирович Курочкин

— Да нет, — сказал Першин, — ты не так понял: меня же никто не выгоняет.

— А чего тогда?

— Так, хочу…

— Да на что они тебе, эти обормоты?! — прямо-таки возопила мать. — Возиться с ними, нервы трепать, отвечать за каждого… Это же черти самые настоящие, они же теперь никого не слушают, — она горестно покачала головой, готовая вот-вот заплакать. — А тут тебе дурно ли? На виду, в почете… Если что надо, выписать там или привезти, — все, пожалуйста. А учителем будешь, в ножки придется кланяться такому же, кто сидеть будет на твоем месте…

— Ладно, мама, хватит! — резко остановил ее Першин. — Все, перестань! Закрываем, прения! — Он понял, что не поймут: отец еще может как-то — он с ним потом поговорит, — а мать — нет. И с этим ничего не поделаешь. Он встал из-за стола. — Пойдем, пап, дрова пилить!

Отец тяжело вздохнул, поднялся. Не найдя полотенца, вытер руки о материн передник. И на ее растерянно-вопрошающее выражение буркнул: «Погоди ты!..»

Мать опустилась на табуретку, сложив руки в подол платья, и долго сидела так, машинально теребила передник и не знала, за что приняться.

А Першин с отцом завели мотор и принялись пилить дрова. Работали молча, потому что дело было простое, привычное. Бойко тарахтел мотор, звонко пела «циркулярка», легко врезаясь в сырое дерево, и чурки одна за другой с глухим стуком падали в кучу.

Когда испилили добрую половину — откуда ни возьмись во дворе появился Павел Петрович. Никто и не слышал, как он открыл калитку, вошел, постоял, дождался, когда отпадет очередная чурка и «циркулярка» на время примолкнет, и громко сказал:

— Бог в помощь!.. Здравствуйте!

Мать выглянула из летней кухни, изумилась:

— Павел Петрович! Здравствуйте!..

— Бог-то бог, да оно бы и сам помог! — изображая невозмутимость, ответил отец. Он было наклонился над очередной лесиной, но тотчас выпрямился, выжидающе глядя на нежданного гостя: не зря зашел — забрать, видно, Николая куда-то.

— Я просто так зашел, без дела, — объяснил Павел Петрович, почувствовав эту заминку. — Надолго еще у вас тут?

— Да на час, не больше, — ответил отец.

Павел Петрович постоял в задумчивости, потом оглядел свои брюки, рубашку и махнул рукой:

— Иди отдыхай, дядя Егор, я за тебя поработаю!

— Да что вы! — всполошилась мать. — Измажетесь тут, изорветесь…

— Не последнее, — отмахнулся Павел Петрович. Выбрал взглядом самую большую лесину, подошел с комля и кивнул Першину: — Давай!

И снова пошла работа, но побойчей: Павел Петрович разохотился, вошел в азарт, так что мотор начал захлебываться от надрыва, и отец не вытерпел.

— Да куда вы гонитесь? Движок запорете!

— Добра такого… — проворчал Павел Петрович.

— Нам и такой хорош! — не отступался отец.

Меньше чем за час все было кончено. Павел Петрович отряхнул ладони одна о другую, поискал глазами, где помыть руки.

— А сейчас… вот сюда… вот у нас где, — зачастила мать, выбежав из дома со свежим полотенцем. — И чайку попейте на верандочке… Я все поставила, все стоит, ждет!

— Чайку можно… Это хорошо, — согласился Павел Петрович. Помыл руки, охотно поднялся на веранду. — Ну-у! — демонстративно восхитился он. — Да куда же это все?

На большом круглом столе, покрытом свежей скатертью, стояли две сковороды: одна с рыбой, другая с яичницей, вокруг них теснились тарелки и вазочки с хлебом, с отварной картошкой, с груздями, с малосольными огурцами, с конченым салом, с вареньем трех сортов — земляничным, смородиновым и рябиновым прошлогодним. Тут же стояла большая отпотевшая банка с холодным молоком, а рядом, поменьше, — со сметаной.

Павел Петрович молчал, тяжело думал о чем-то, и было ясно, что он не просто так зашел. Поэтому отец, приняв соточку, оставил молодежь и увел мать с собой смотреть телевизор. Но и после его ухода за столом еще долго длилось молчание.

— Почему ты раньше никому и ничего не говорил об этом? — спросил наконец Павел Петрович, продолжая прерванный в конторе разговор. — Думал по-тихому отойти?

— Думал… — согласно кивнул Першин. — А что мне оставалось? На то, что ты меня поймешь, я не мог рассчитывать… Ну, а к кому еще с этим пойдешь? Непонятно, скажут, чего хочешь, работаешь с таким прекрасным директором, энергичным, деятельным, схватывающим на лету все новое, передовое. Оба молодые, образованные люди, коммунисты, неужели сами не разберетесь в каких-то нюансах моральных и материальных стимулов?.. Похлопают по плечу и проводят до двери с пожеланием успехов… Никто не примет всерьез.

— Ну а… почему все-таки разразился?

— Из-за Вани…

— На меня все-таки решил вину повесить?

— А на себя?.. — огрызнулся Першин. — Не в этом дело… Когда умирают твои ровесники, да еще так нелепо и неожиданно, вспоминаешь, что и ты смертен, и невольно подводишь себе итог… И страшно становится, но не самой смерти даже, а того, как живешь…

— Чем же мы плохо живем?

— Я уже говорил… Не поймешь ты меня, видимо…

Павел Петрович хлопнул ладонью по столу, так что на нем все подпрыгнуло, а мать, за двумя дверями в доме, вздрогнула на диване перед телевизором и хотела вскочить, узнать, что случилось, но отец ее удержал: «Сиди!»

А Павел Петрович загрохотал:

— Посидеть бы тебе на моем месте… годика два хотя бы! И я посмотрю, куда ты приедешь на одном моральном стимуле и высокой сознательности! Э-э, да что ты понимаешь?! Я людей к земле повернул, к производству! Они перестали на город коситься. Попробуй теперь замани их туда мешками с коврижками — не заманишь! Они поняли, что незачем ехать куда-то, искать то, что рядом, под носом лежит, только не ленись работать и думать. — Голос Павла Петровича гремел в тесном пространстве веранды и так бил в уши, что Першин морщился как от боли. — Они думать стали! Понимаешь: думать! Как лучше посеять, как убрать, как сберечь технику и сэкономить горючее. Им жить стало интереснее… А думать надо! Всем! Потому что хлебное поле не карьер: чем сильнее упрешься ковшом, тем больше зачерпнешь… И корова, между прочим, не аппарат для производства молока из воды и сена!..

— И все это лишь во имя его величества рубля? Из одной лишь корысти? — переспросил Першин, снова закипая внутри. — А не из любви, допустим, к земле, к делу, которым занимались отцы, деды и прадеды?!

— А пусть хоть из корысти… пока. Я не боюсь этого! А что касается любви — она придет со временем сама. Как цыганка говорит: «Женись на мне — через год полюбишь». Вот и надо женить хлебороба на земле: хватит, погулял холостым!

— Брак по расчету?

— Кстати, как показывает практика, браки по расчету более надежные, чем по