Бруклинские ведьмы - Мэдди Доусон

— Сэмми-и-и-и! — говорю я, и мы здороваемся кулачками, что непросто сделать из-за самоката у него в руках и большого рюкзака за спиной.

У стоящей рядом с ним Джессики утреннее выражение лица, говорящее о спешке, она, как обычно, жонглирует кружкой кофе, сумкой, ключами от машины и тысячей забот.

Сейчас она к тому же выглядит так, будто готова разрыдаться. Сегодня не только последний день учебного года — отец Сэмми, которого Джессика ненавидит, как только можно ненавидеть того, кого когда-то без всякой меры любила, впервые забирает сына на север, чтобы тот пожил с ним и его таинственной новой подругой. И причем на целый месяц. Так решил суд, Джессика боролась сколько могла, но именно в этот день этому суждено произойти. Узнав новость, она спросила меня, не согласимся ли мы с Хаунди встретиться с ее бывшеньким и передать ему Сэмми, потому что сама она боится свихнуться в процессе. Так что мы согласились помочь.

Сэмми говорит:

— Бликс! Бликс! Знаешь что? Когда я приеду от папы, то буду уметь играть на барабанах, представляешь?

— Что? Ты станешь еще круче, чем сейчас?! — восклицаю я, и мы с ним трижды хлопаем друг друга по ладони. — Ты научишься барабанить?

Он покачивается на пятках, улыбается мне и кивает:

— Я поеду в лагерь для барабанщиков.

Джессика закатывает глаза:

— Ладно-ладно, там видно будет. Эндрю много обещает, но мало делает.

— Ма-а-а-а-ам, — тянет Сэмми, — я поеду!

— Что ж, будем надеяться, — бормочет Джессика мрачно.

Бедняжка, на нее навалилось больше, чем она может вынести, в том числе измена мужа и странности сынишки. Она постоянно крутит кольца на пальцах и выглядит озабоченной. Я всегда шлю этой женщине энергию любви, бомбардируя ее маленькими любовными частичками, и наблюдаю, что при этом происходит; но, должна признать, пока все это неэффективно. Если хотите знать правду, я вообще думаю, что она из тех, кому нравится злиться на своего бывшего. Трудно найти место для любви, если человеку доставляет удовольствие гнев.

— Значит, так, Сэмми, мой мальчик, — говорю я, — мы с Хаунди встретим тебя на автобусной остановке, а потом до прихода твоего папы потусуемся у нас.

— Погодите, а мамы с нами не будет?

— Нет, пирожок мой сладкий. Сегодня только Хаунди, я и шоколадное печенье.

Он поворачивается к Джессике, смотрит на нее своими крохотными серьезными глазками и спрашивает:

— Это потому, что тебе слишком грустно со мной прощаться?

У нее становится такое лицо, что на нем можно разглядеть все до единой марширующие в голове мысли, сейчас их примерно пятьдесят семь, и по большей части они трагические.

— Я… мне сегодня работать допоздна, и я подумала, что Бликс может встретить твоего папу вместо меня. — Она теребит ключи, трет глаза, перевешивает сумку с плеча на плечо.

— Ничего, — говорит Сэмми и сует свою ладошку ей в руку, — я понимаю. Тебе будет слишком грустно видеть, как папа меня забирает. Но все будет о’кей, мам.

Понимаете? Именно в такие моменты мне хочется ворваться и искупать их в любви.

— Я просто… я хочу, чтобы ты спокойно уехал и был счастлив, — произносит она, — но…

«Нет, — мысленно говорю я и шлю ей сигнал замолчать. — Не говори, что ты не хочешь, чтобы он любил отца и его новую подружку больше, чем тебя».

Она откашливается, и наши глаза встречаются. Она на грани слез. Поэтому я подхожу и обнимаю их обоих, главным образом чтобы не дать ей сказать о своем страхе — она боится, что Сэмми не пожелает вернуться. Что из-за уроков игры на ударных и непривычного внимания отца и его подруги мальчику захочется остаться там навсегда. Что их общий с сыном мир, мир домашних заданий, печали и школьной рутины, не выдержит сравнения с месяцем в Беркшире, где будет озеро и лагерь барабанщиков.

Ах, любовь! Почему с ней всегда так сложно? Я живу на этой планете восемьдесят пять лет и все еще думаю, что вселенная могла бы выработать систему получше, чем это обескураживающее месиво, в котором мы вечно оказываемся.

Я целую Сэмми в нежную маленькую макушку и говорю, что мы с ним увидимся позже; я сжимаю предплечье Джессики — и они удаляются, но сперва Джессика оборачивается ко мне и одаряет полным слез взглядом, в котором читается: «Все пропало».

Я всегда транслирую Джессике любовь и свет, но Лола, которая живет по соседству и ведет счет, говорит, что негативные вибрации Джессики до сих пор побеждают мои усилия. Лола в шутку утверждает, что у нее есть в «Эксель» файл под заголовком «Человеческие проекты Бликс» и она может рассказать мне, как обстояли дела с каждым из этих проектов в любой из прошедших дней. Судя по этим цифрам, говорит она, в том, что касается Джессики, дела идут не слишком успешно, но это, конечно, ничего не значит, потому что, как я объяснила Лоле, все может совершенно измениться в один миг, стоит лишь измениться вибрациям.

Правду сказать, проект «Лола» тоже нуждается в моих дополнительных усилиях. Лола целую вечность была вдовой, чувствуя себя, по ее словам, хорошо, но так уж случилось, что я знаю: имея совсем чуть-чуть мужества, она могла бы лучше распорядиться своей жизнью и полюбить снова. Я продолжаю просить вселенную послать ей любви, разбрасывая тут и там маленькие приворотные чары. Однако Лола этого не замечает.

Так что у меня есть Джессика и Лола… а теперь у меня есть еще и Марни.

И — о да, конечно! — у меня есть Патрик.

Хаунди входит в кухню, почесывая большой круглый живот и улыбаясь.

— Ну как, наш мальчик уже ушел в школу? — спрашивает он.

— Да, а еще сегодня он на месяц уезжает к своему отцу.

— Ox нет! Я должен был с ним попрощаться!

— Вы еще увидитесь. Мы…

Но Хаунди уже метнулся к задней двери, на лестницу, и я слышу, как он догоняет Сэмми и Джессику, слышу, как они все разом начинают говорить. А через некоторое время он топает по лестнице обратно, страшно запыхавшись, следом за ним идет Лола в лавандовом домашнем платье и с картонным подносом, на котором стоит кофе со льдом. Она покупает его каждое утро, хотя в этом нет никакого смысла. Сварить кофе мы можем и сами. Такова уж Лола; она всегда была моей лучшей подругой, в этой жизни и, вероятно, в предыдущих пяти (если вы верите в такие