Пламя, или Посещение одиннадцатое - Василий Иванович Аксёнов

Как там поётся…

Говорят, что будет сердце из нейлона,

Говорят, что двести лет стучать ему,

Может, это по науке и резонно,

А по-нашему, ребята, ни к чему.

В школе пели. Было дело.

Пока как есть, пока вот не нейлон, не синтетический полиамид, а плоть живая, страстная, на двести лет не тянет, тянет долу, но жить приходится с таким. «Куда ж деваться, – мама бы сказала. – Живым в могилу не ляжешь». Да, мама много что… Тут о другом.

Всегда, когда, конечно, лишнего не выпил, не перебрал, слежу внимательно за окружающим, что промелькнёт, где что пошевелится, пеленгую, хоть и занимаюсь при этом чем-нибудь – музыку слушаю, пишу или читаю. Почти как Цезарь. Просто – навык. Сидит там где-то, в позвоночнике, укоренилось. Среди могучей, дремучей, бескрайней и почти не тронутой тогда ещё тайги возрос, поэтому; будешь рассеянным – не выживешь; домой пришёл – можешь расслабиться, отвлечься. Как старики в Ялани учат малых: «Перед собой – видишь, с боков – слышишь, что за спиной – чувствуешь, и вверх поглядывай на всякий случай, рысь вдруг где с дерева, всё у тебя должно быть под учётом, а то потом и не найдут, бесследно сгинешь». Пропавшим без вести числа нет. Спроси у земляков моих, сибирских жителей, те подтвердят, те врать не станут. Я только так – передаю. Вот, к примеру, один мой односельчанин, дяденька лет пятидесяти, погожим сентябрьским днём взял синее капроновое ведёрко, подался в лес, на свой покос, за бояркой да за шиповником, а домой так и не вернулся. Десять лет уже о нём ни слуху и ни духу. Где он? Есть же где-то. Не на этом, так на том свете. Ну, на худой конец, пленён в тайге пришельцами из космоса и транспортирован в далёкое созвездие. Но вот в Ялани его нет.

Что на моих глазах происходило, то по минутам разложить могу. Только подробности тут ни к чему. Отчёт никто с меня не станет требовать. Пусть и имеет это какое-то отношение к нашей науке, но только косвенно. Даже в заметку для газеты или в статью для «Археологического сборника» или «Археологии СССР» о нечаянно и удачно найденном мной кладе удивительных ювелирных инструментов описание праздника, пусть и профессионального, почти совпавшего со временем находки, не вставить. А мемуары писать рано. Для мемуаров – было бы воображение, память – вторична. Вместо забытого, утерянного памятью – придумать можно, сочинить, писатель – барин. Это как выбитое в оконной раме стекло заменить подушкой или фанерой. Вычитал такое у какого-то француза, пригодилось. Не про подушку и фанеру, а про память и воображение; про мемуары. Только идею, смысл заимствовал. Дословно мне не повторить. Там как-то так – витиевато.

«Самое характеристичное свойство француза – это красноречие».

Не я сказал, а Достоевский.

Он же:

«А я всё думаю, что во мне (курсив не мой. – И. О.) не так? Почему на любом более-менее званом ужине мне скучно, почему раздражает тот факт, что французы тщательно избегают общечеловеческих тем для разговора, а весь вечер пыжатся, потеют, изобретая “красное словцо”, от которого и не смешно совсем.

Но ведь, вот ужас! Я ведь тоже начинаю на это (курсив не мой. – О. И.) походить…»

В Парижах не бывать, на званом ужине, как великому русскому сочинителю, среди французов не скучать, и это нам, выходит, не грозит. Мы будем скромно продолжать об «общечеловеческом».

И продолжаю. И револьвер для этого мне не понадобится.

Кто-то туда прошёл по бывшей трапезной, кто-то сюда, кто-то гитару взял и спел, бренча на ней, вполголоса, кто-то вошёл, а кто-то вышел, а кто-то с Волхова вернулся, искупавшись. Кто-то, не забираясь в спальник, валяется на раскладушке с книжкой или радиоприёмником транзисторным, прижатым к уху.

А кто-то спит, прокукарекав утро. Как можно дольше бы не просыпался…

Кому-то крикнуть хочется: «Рота, подъём!» Держим в руках себя, желанию не поддаёмся – я и Серёга. А посмотреть хотелось бы, как, подскочив испуганно, слетел бы на пол с раскладушки задремавший «кочет».

Ладно.

Ужин готов, дежурные по кухне в шахматы играют. Тувинец, из Тувы, и финн, из Ленинградской области, оба студенты нашей кафедры, с третьего курса. Сдружились. Катя, дежурная, студентка из МГИМО, зовёт с собой их – мыть посуду.

«Мы же помыли».

«Плохо… Жирная».

«Вода холодная была».

«Нагрелась».

«Пошли. Ничья».

«Нет. Доиграем. Четыре хода – мат тебе».

«Ну, разве русский, трёхэтажный».

«А мы посмотрим!»

«Вы идёте?»

Встали, отправились за Катей. Финн и тувинец. Катя – с «грузинскими корнями». И – «из Орловых, из дворян». Ну, так бывает.

Серёга – мне, себе ли – тихо говорит, вполуха слышу:

Хотел он поступать в ремесленное училище. После восьмого класса. В «областе», то есть – Вологде. Но передумал. Побили его, «дярёвню и колхозника», однажды ремесленники, напали «какие-то опехтюи впятером на одного, рисковые». И ни за что. «Я просто шёл себе и шёл. Как раз задумался о чём-то. Физиономия моя им не понравилась». Решил – в ремесленное ни ногой. «Здесь контингент другой, конечно, в экспедиции».

Здесь контингент другой, уж это точно. За физиономию – нравится, не нравится – пусть и подумают нехорошо, но не побьют.

Вполмысли вспоминаю:

Он же, Серёга, хлеб с магазина с ним несли: «Язык мой – вольноотпущенный, мелет, что вздумает; закрепостить бы».

Красноречивый. Как француз.

Пока не выветрилось, надо записать. И это может пригодиться.

В тельняшке и трусах, колени голые прикрыл полотенцем. Молчит сейчас, высунув и прикусив свой «вольноотпущенный». Штаны – шов разошёлся – починяет.

«Девушек попроси вон».

«Ну их, безрях, и сам управлюсь. Они, наверное, иголки в пальцах не держали. Лишь опозорят».

Починил Серёга штаны, шов осмотрел внимательно, ощупал пальцем указательным, нитку зубами перекусывает. На фоне светлого окна. Перекусил. Иголку, в «чуручок» – катушку с нитками – её воткнув, в сумку свою, «матерчатую», прячет.

Штаны натянул, лёг на раскладушку поверх спальника.

«Жизнь надо прожить так…» – сказал. Умолк на этом. В потолок смотрит.

Через минуту-две добавил:

«На эту тему надо было мне писать… Островский. Николай. А я – возьми – о Маяковском. В сто тысяч солнц закат пылал… Чёрт ногу сломит, в этом Маяковском… Чёрт – не знаю, а я сломал – пара по сочинению, как не сломал-то… В самой фамилии ошибку сделал, умудрился. Мояк… Какой мояк, сам не пойму».

Перед глазами у