Блиц-концерт в Челси - Фрэнсис Фавьелл

ужаса перед немецкими полчищами, которые надвигались, словно безжалостная слепая сила, сметающая все на своем пути, женщины бежали в порты и умоляли взять их на борт любой посудины, способной передвигаться по воде. «Как вам повезло, что у вас есть море! – говорили они. – У нас не было никакой преграды, которая могла бы остановить фашистов». Всю дорогу беженцев укачивало, они мерзли, тряслись от страха, скорчившись на дне лодки, когда над головой проносились вражеские самолеты. «Очень много судов затонуло, – рассказывали они. – Тысячи и тысячи людей остались на той стороне, потому что в лодках больше не было мест».

Гнев – чувство, всецело завладевшее мною, – жгучая ярость. Я проклинала немцев на их языке и на своем. Но какой смысл в этих проклятиях, кроме возможности выплеснуть бушующие внутри эмоции? В одной семье была маленькая сирота – Агнесса, жертва Гражданской войны в Испании. Девочку удочерила французская пара, и вот теперь малышка снова, второй раз за свою короткую жизнь, лишилась родины. Были в то время люди, которых нацистский режим не коснулся напрямую, и потому они не испытывали ненависти к фашистам. Но были и другие, охваченные горем за судьбу своей страны; с посеревшими лицами и плотно сжатыми губами, они молча принимали страдания.

Теперь и у нас в Челси хлопот прибавилось. Беженцы направлялись в Лондон, их всех нужно было принять и обустроить. Колледж Святого Марка превратили в пересылочный пункт. Оттуда нуждающихся во врачебной помощи отправляли в Чейн-госпиталь – бывшую детскую больницу на набережной Темзы, где в настоящий момент разместился пункт первой медицинской помощи, которым заведовала Аделаида Лаббок. Большинство беженцев страдали от пережитого шока, психического и физического истощения, а также от ран и болезней. Однажды меня попросили явиться туда в качестве переводчика. Выяснилось, что мне предстоит работать с пациентом доктора Элис Пеннелл. Сестру Элис – знаменитую Корнелию Сорбаджи, королевского адвоката – я прекрасно знала: мы познакомились и подружились в Бомбее. Сестры принадлежали к небольшой этнической группе «парсы», выходцам из Ирана. Как и ее сестра, доктор Элис была выдающимся человеком, общение с ней доставляло огромное удовольствие. Она носила красивые сари, обладала восхитительным чувством юмора, острым умом и широким кругозором, обогащенным путешествиями и научными занятиями.

В том же госпитале я встретила еще одну мою знакомую из Индии, леди Бентхолл, с ней последний раз мы виделись в Калькутте. Она занималась оформлением документов для беженцев, у нее имелся даже свой небольшой офис в больничной администрации. Сын Рут Бентхолл, Майкл, – с ним мы тоже подружились в Индии – был танцором балета, но сейчас собирался в армию. Необходимость идти на фронт ничуть не смущала его, единственное, о чем беспокоился Майкл, – не повредит ли его ногам долгое ношение солдатских сапог. Ноги артиста балета – подлинное сокровище, и к ним следует относиться с должным вниманием. Рут, маленькая и хрупкая на вид, на удивление эффективно справлялась с работой. Казалось, эту женщину ничто не может смутить или вывести из себя. Я завидовала ее спокойной уверенности и хладнокровию, с которым она решала порой непростые задачи, связанные с огромным наплывом беженцев. Рут не пасовала ни перед чем, она просто шла вперед и добивалась результата. Странно было вспоминать Калькутту с блестящими вечеринками, балами, скачками и нескончаемым водоворотом светских развлечений. Какими невообразимо далекими казались нам эти дни теперь, когда мы сидели в офисе Рут посреди переполненной лондонской больницы. Словно минули годы и прежний мир бесследно исчез вместе с его беззаботными радостями. А еще я узнала, что именно Рут Бентхолл попросила направить меня в госпиталь в качестве переводчика, она сама обращалась к командиру моего подразделения медицинской службы.

Маленькие пациенты детского госпиталя на Чейни-Уок уехали в эвакуацию. Прогуливаясь по набережной, я больше не видела ребятишек, прильнувших к высоким больничным окнам, или тех, кому позволили выйти на балкон и посмотреть на проходящие по реке катера. Для людей, потерявших дом и вынужденных покинуть родину, пребывание в госпитале было мучительным: палаты и длинные коридоры казались им неприветливыми и холодными. Лишенные привычного уюта, который так ценят бельгийцы, они чувствовали себя несчастными. Мы всячески поддерживали наших подопечных и уверяли, что вскоре их переселят туда, где они смогут вести более нормальную жизнь.

Жители Челси откликнулись на призыв о помощи и взялись собирать для беженцев одежду, посуду и мебель. Одежду раскладывали на длинных столах в Большом зале Кросби-холла[34], где в прошлом находилось общежитие для иностранных стипендиатов. Разбирать и сортировать вещи помогала Элизабет Фицджеральд, сестра Денизы, с которой мы вместе работали в диспетчерской ратуши.

Пункт выдачи одежды напоминал церковный рождественский базар. Высокие арочные своды Кросби-холла только усиливали впечатление праздничной распродажи. Некоторые наряды, которые жертвователи сочли подходящими для беженцев, поистине приводили в изумление. Цилиндры, фраки, бальные платья, веера, старинные гамаши, экстравагантное нижнее белье. Порой начинало казаться, что жители Челси постоянно расхаживают в маскарадных костюмах, хотя на самом деле люди просто избавлялись от ненужного хлама. Многие затем запирали дома и уезжали подальше от Лондона.

Элизабет отвечала за несколько столов, на которых были разложены эти странные облачения. Она и ее помощник, молодой веселый парень, смешили окружающих, примеряя их. Среди кучи тряпья они отыскали ночную рубашку из шерстяного шетландского кружева, которую кто-то неудачно постирал, так что рубаха растянулась от одного конца стола до другого.

Подбор одежды для каждой семьи был серьезным делом и осуществлялся в соответствии с особым перечнем. Однако шляпки не входили в список вещей первой необходимости, поэтому доступ к ним не был ограничен. Женщины, задыхаясь от восторга, набрасывались на груды модных головных уборов, выхватывая самые причудливые и кокетливые, при этом почему-то совершенно не обращали внимания на вполне практичные предметы одежды, наваленные ворохом на столе с табличкой «рейтузы для верховой езды».

Некоторые с откровенным недоумением разглядывали старинные облачения и признавались, что в жизни не видели ничего подобного. Пожалуй, если смотреть непредвзято, нам следовало бы согласиться – трудно поверить, что когда-то люди могли носить такое!

Элизабет с поразительным терпением демонстрировала один наряд за другим. Мне казалось, у моей подруги обнаружился несомненный талант продавца. Я стояла рядом, наблюдала за тем, как она искусно подчеркивает достоинство каждого предмета, и аккуратно переводила слова Элизабет на фламандский.

Некоторые волонтеры вызвались убирать помещения, предназначенные для беженцев. Здесь я вновь встретилась с Элизабет и ее младшим братом-подростком. Они работали в паре. Нас снабдили ведрами, мылом, щетками, посадили в микроавтобус и развезли по домам, пообещав забрать в конце дня. Они делали это не потому, что мы уставали и к концу дня едва держались на ногах, – нет, организаторы желали убедиться, что все моющие средства благополучно вернулись на склад. Иногда нам часами приходилось ждать обещанного фургона. Уборка домов – тяжелая грязная работа, но нам нравилось трудиться сообща. В больнице я научилась отлично мыть пол. В палате должно быть чисто как в операционной – таков был стандарт, установленный старшей сестрой, за соблюдением которого она строго следила. Теперь в этих домах, пустовавших с сентября прошлого года, закопченных и пыльных, мои навыки поломойки пришлись как нельзя более кстати. Миссис Фрит со свойственным ей энтузиазмом настояла на том, чтобы помогать мне. Вдвоем мы отлично справлялись.

Однажды Элизабет и Пол пригласили нас к себе домой, в Королевский госпиталь, где их отец Морис Фицджеральд работал секретарем, а мама, Сюзанна, переводчиком среди франкоязычных беженцев. Сюзанна была наполовину бельгийкой, так что в их семье свободно говорили на двух языках – английском и французском.

Меня всегда очаровывало прекрасное здание Королевского госпиталя. Основанный в 1684 году госпиталь приобрел всемирную известность благодаря своим обитателям – знаменитым пансионерам Челси в форменных алых мундирах, – а также проводимой здесь ежегодной выставке цветов. История госпиталя завораживает, а красота творения архитектора Кристофера Рена не перестает восхищать и по сей день. Кое-кто из жильцов пансиона частенько заглядывал ко мне