Речные рассказы - Александр Исаакович Пак

Еще через четверть часа с севера потянуло холодным ветерком; потом ветер упал. Когда Тропов, передав вахту Ефремову, спускался в каюту отдохнуть, уверенный, что ничто уже не угрожает каравану, налетел новый порыв ветра, зарябил реку и оборвался. Тропов решил не придавать этому значения, считая, что удастся добраться до устья спокойно и сдать баржи на пристани.

Незнакомая, еще никогда не испытанная им радость охватила его, наполнила все его существо. Он понял, как-то реально осознал, что победил своевольную реку, подчинил ее себе. Больше того: создал что-то новое и это новое, очень важное, уже существует, уже является действительностью сегодняшнего дня.

Пройдены все опасные воложки и перекаты; всё грозное, тяжелое осталось позади. Огромный караван, небывалый по своим размерам в этих местах, прошел благополучно и на хорошей скорости.

Тропов спустился с мостика и вошел в каюту. Веки его вспухли и покраснели, а на душе было легкое, смутное и приятное волнение, чувство небывалой радости.

По полу ползал Николашка, крепко зажав в руке побрякушку. Нины и девочек не было. Тропов взял ребенка на руки, поцеловал его в пухлые щечки, поднял над головой и посадил себе на плечо. Николашке, видимо, это очень нравилось; он заливался звонким смехом и победоносно гремел побрякушкой. У Тропова блеснула озорная мысль. Он поставил сына на пол. Несколько секунд мальчик стоял, потом шлепнулся на зад и поднял улыбающуюся физиономию на отца. Тропов сказал:

— Молодчина, парень. А ну, давай еще.

Тропов стал водить его за руки, потом отнял руки:

— А ну, а ну, сам, сам.

Ребенок сделал робкий шажок. Тропов с восторгом подумал, что его сын сделал первый шаг, и что это, несомненно, величайший момент в жизни человека, а если бы на Николашку был заведен вахтенный журнал, то он бы записал: «В 18.50 на Большом плесе Николашка сделал первый шаг…». А Николашка упал и заревел.

— Ты бы взял полотенце, с полотенцем води, — сказала Нина с порога. Она уже несколько минут стояла у дверей и наблюдала за мужем.

Тропов взглянул на нее и понял, что она его простила, и что она не сойдет на призатонской пристани.

— Видала, как Николашка ходит?

Ему было радостно и так светло на душе, что хотелось двигаться, что-то делать, говорить.

— Нина, давай пообедаем.

Обед был готов. Нина извлекла из шкафчика ту самую бутылку «Карданахи», которая осталась нетронутой со дня покупки машины. Тропов посмотрел в окно и увидел ровное, прямое плесо, по которому легко было итти каравану; в таком плесе не побоится вести караван даже Жмыхин! Но воспоминание о нем слегка омрачило Тропова.

Нина уже подала суп, позвала мужа, и звук ее голоса оттеснил всякую неприятную мысль. Тропов налил бокал жене, потом себе.

— Ну, за что же выпьем?

— За двойные возы, — улыбаясь, сказала Нина.

Тропов с любовью и благодарностью посмотрел на нее, чокнулся, сказал «спасибо» и выпил. Потом налил еще.

— А теперь за мою жену.

— Будет! Разошелся! — с напускным недовольством проговорила Нина и, принимая свой обычный тон, добавила:

— Кушай и ложись. Лица на тебе нет. Теперь можешь отдыхать спокойно. Все воложки и яры уже позади.

— А я бы согласен еще столько же!

— Ладно, ладно, расхвастался, — сказала Нина, и оба рассмеялись.

После обеда Тропов на самом деле почувствовал ужасную сонливость и прилег. Но в эту минуту в открытые окна подул ветер и затрепыхались занавески, со стола полетели бумаги, по палубе что-то с грохотом прокатилось. На берегу зашумели деревья, кусты пригнулись к земле, а по воде прошла сильная рябь. Надевая китель, Тропов сказал:

— Нет, не придется спать.

Он открыл дверь и вышел на палубу. Крепкий штормовой ветер едва не сбил его с ног, разогнав усталость и сон.

— Кха, — радостно крякнул Тропов и засмеялся счастливо. Ветер умчал его смех в сторону берега. Тропов действительно обрадовался шторму. Теперь он может проверить свой метод судовождения еще при новом испытании — во время шторма.

Он был уверен, что проведет караван и через это препятствие. Наклонив голову, сопротивляясь ветру, он поднялся на мостик.

12

Степан Денисович в это время стоял в машинном отделении у поста управления, а Ильин у топки. Он был как будто даже немного огорчен, что на Большом плесе вахта будет спокойной и не вызовет того напряжения, которое было столь сладостным в работе. Внезапно судно покачнулось, и свет от динамки замигал.

— Что это? — спросил кочегар у механика.

— Шторм. Гляди в оба. Всё время держи пар на марке. Будет трудно.

Серьезный тон, которым произнес механик эти слова, показал кочегару, что положение трудное, и он почти обрадовался. Вернувшись к топке, он скользнул взглядом по циферблату манометра, водомерному стеклу, чуть-чуть больше приоткрыл вентиль и, услышав, что форсунка зашумела громче, поглядел в очко камеры. Белое пламя тянуло внутрь острыми языками, обжигая стенки. Юноша усмехнулся с довольным видом, поняв, что в трубу не вылетает ни одна полезная частица горючего, что сгорание полное. Манометр показывал 14 атмосфер. Это была марка, и это было хорошо.

Еще в первой вахте Степан Денисович записал на лицевой счет Ильина пятьдесят килограммов мазута и сказал ему, что когда будут подыматься с нефтянками вверх, он должен сделать доклад на совещании о своем опыте, чтобы все кочегары могли экономить столько же. А теперь Ильин отмечал в уме всё, что надо будет сказать, и даже приготовлял целые фразы: «Когда я убеждаюсь, что пламя чистое, нигде нет дыма…» Ильин всегда экономил больше других и гордился этим, заносчиво заявляя, что сэкономит столько, сколько все остальные вместе, и что с ними ему скучно даже соревноваться. Это дошло до Степана Денисовича. Он вызвал Ильина к себе в каюту, отчитал его, пристыдил и сказал, что комсомольцы так не поступают, а он к тому же еще выбран председателем судкома.

— Твоя задача мобилизовать команду, добиться, чтобы всё судно приносило как можно больше пользы государству, а не только ты один. Ишь какой волшебник! Он один знает тайну! Да ведь этому тебя научили мои помощники и я сам.

Ильин краснел, пыхтел, пытался возражать, что на то и соревнование, чтоб выяснить, кто лучше работает. А Степан Денисович трогал усы и перебивал его:

— Знаю, знаю, что