Возвращение - Елена Александровна Катишонок

В их комнате появились тяжёлая чёрная гиря и две гантелины, которыми он махал по утрам; получалось очень ловко. Папа проводил с ними несколько дней, потом куда-то пропадал вместе с помазком и бритвой — тусклая гиря сидела в углу. Мама повторяла: «Ничего, скоро переедем из этой дыры». Тётя Поля взволнованно спрашивала: «Ну почему наездами, Лидусь, почему сразу не взять и?..», мама кивала на Нику и снова твердила про «дыру», которая ей «обрыдла до чёртиков». Между тем подошла очередь в садик, и теперь они с мамой утром уходили вместе, поэтому Ника не запомнила, когда же именно папа прочно внедрился в их жизнь.

Может быть, это точка отсчёта для неё с Аликом, они ведь ходили в один детский сад, с одними и теми же воспитательницами? Разве что точка — линии-то не совпадают. Алик очень тосковал по своей няньке, но довольно быстро привык и к новой рутине; для Ники садик обернулся нескончаемой тоской по привычной жизни в одиночестве, по маме, книжкам и по всему тому, что сама мама называла «дырой». Каждое утро теперь начиналось обволакивающим душным запахом каши, от которого она пряталась в мамино пальто; её стыдили, оттаскивали, дети дразнили. То, что началось на пороге, продолжалось в столовой: каша лежала на тарелке тусклым остывающим блином, и сколько Ника ни размазывала сероватую массу, её не становилось меньше. «Будешь сидеть, пока не съешь всю порцию!» Столовая пустела, в тарелке громоздились холмы и канавы. Спасала Нику нянечка в халате с пятнами на переднике: она с досадой хватала её тарелку и вываливала содержимое в ведро. «С осени закормлена», — сердилась она.

Вечерами Ника плакала, чтобы мама забрала её из садика. Как-то мама сказала:

— Забрать исключается, но я поговорю с заведующей, чтобы работать в садике воспитательницей.

— Когда? — просияла Ника.

— Да прямо сегодня. Ты пойдёшь в раздевалку, а я к заведующей.

Дыша сквозь варежку — до чего же противно пахло! — Ника помчалась в гардероб и торопливо разделась. И завтрак пересидела как на иголках — вертела головой, когда же появится мама в белом халате воспитательницы. Только бы заведующая не сказала папино слово: «исключается», только бы маму взяли…

Маму в белом халате Ника не дождалась — она пришла вечером, как обычно.

— Мам, — Ника нетерпеливо дёргала её руку, — что она сказала?

— Кто?

— Ирина Матвеевна.

— Какая Ирина Матвеевна?..

Заведующая Ирина Матвеевна, толстая и приземистая, была похожа на жабу: обвисший подбородок, очки с толстыми стёклами, тяжёлая походка вперевалку. Почему-то было принято её бояться, хотя Жаба всем улыбалась. Ника стала улыбаться в ответ — ведь мама будет здесь работать! И каждое утро мама уходила в коридорчик, ведущий к Жабиному кабинету, договариваться.

Каждое утро.

В конце дня она объясняла: ходила, но не застала Ирину Матвеевну. В другой раз застала, но та спешила на совещание. Приходил новый день, дверь заведующей оказывалась заперта, мама попробует завтра… Перед завтраком Ника вышагивала взад и вперёд по коротенькому коридорчику под Жабиной дверью. Внутри горел свет — значит, они с мамой разговаривают!..

Каждое утро Ника провожала маму к коридорчику, та решительно направлялась к кабинету. Ника ждала, а потом, не выдержав, тоже шла на привычное место. Свет внутри горел — верхняя часть двери была сделана из толстого стекла с прыщиками; Ника садилась на корточки и ждала.

Однажды за дверью послышались шаги, дверь открылась, и вышла Жаба.

— Здравствуй, — удивилась заведующая. — Ты что здесь сидишь?

Разглядеть маму за толстой Жабиной фигурой не удалось. Ирина Матвеевна не удивилась Никиному рассказу, спросила: «Ты завтракала?» Взяла её за руку и отвела в столовую. Рука была тёплая, уютная.

…Сколько было таких утр в её детсадовской жизни? Сколько раз она убегала к Жабиному кабинету, сколько времени торчала там? И когда пришло понимание, что мать обманывает её? Не в детстве — в детстве верила ей без колебаний, ни разу не заподозрив, что та выскальзывает чёрным ходом и бежит на троллейбус. Верила каждой новой версии: то заведующая обещала ближе к лету, то не было мест, то «мы начали говорить, и зазвонил телефон». Она принимала каждый мамин ответ — и продолжала ходить в знакомый коридорчик. Её уводили, стыдили, усаживали за тарелку. «Я что, буду тебя с ложечки кормить?!» — сердилась Нонна Петровна. Вторая делала вид, что никакой каши не существует, и не ругала Нику. Пускай злится; вот устроится мама сюда работать, она скажет им, что такую кашу Ника не может — не м-о-ж-е-т — есть ни за что. Когда дают творог, омлет или бутерброд, она же не капризничает, а от каши её тошнит. И никому нельзя было ничего объяснить.

Однажды она попыталась. Отодвинула тарелку и просто смотрела в окно.

— Ника Подгурская, почему ты не ешь?

Ника подошла к столу воспитательницы и прошептала: «Я могу вам сказать по секрету». Наклонилась к висящей серёжке и прошептала: «От этой каши у меня сердце разрывается».

Воспитательница, схватив её за руку, потащила в проход между столиками.

— Посмотрите на эту девочку! Ей, видите ли, каша не по вкусу, у неё сердце разрывается! Как вам это нравится?

Несмотря на её сердитый голос, дети начали смеяться. Как они могут, ужасалась Ника. Как они могут смеяться, ведь это очень страшно?

— Расскажи всем, как ты до этого додумалась! — приказала воспитательница. — Пусть тебе будет стыдно!

Ника молчала. Стыдно не было, и рассказывать она ничего не будет.

…Она никогда бы не додумалась до такого. Но незадолго до того злосчастного утра к маме заглянула подруга тётя Муза; тогда-то и прозвучали таинственные слова «разрыв сердца».

— Вот просто хлопнулся на ковёр и умер, — несколько раз повторила гостья. — Что он, интересно, чувствовал?

Обе курили папиросы.

— С ума сойти, — качала головой мама. — Просто ужас и кошмар.

Разрыв сердца, ужас и кошмар случились с главным инженером. Лёжа в кровати, Ника пыталась представить, как это было. Бабушка рассказывала ей про сердце и велела сжать кулачок: «Вот такое у тебя сердце, золотко. А моё — такое», — и тоже сжала пальцы в кулак. У главного инженера кулак точно больше — значит, и сердце больше; теперь оно разорвалось