Возвращение - Елена Александровна Катишонок

Перед тарелкой с ненавистной кашей Ника поняла, что чувствовал неизвестный главный инженер: непроходящую тоску. Слов таких не знала, но была уверена, что от её запаха и вида сердце может разорваться.

…пшённую кашу Ника никогда не готовила.

Её поставили в угол — так выглядело наказание: «Стой и думай!» Дома её в угол не ставили, новый опыт удивил. А на взморье, куда детский сад летом выезжал, она узнала, что бывают и другие наказания.

Не узнала — и не узнает уже, что заставляло мать каждое утро придумывать новую ложь или повторять старую. Зачем было манить ребёнка ложной надеждой?

Много о чём хотелось спросить — и не спросила. А теперь и спрашивать некого.

…Несколько раз во время завтрака Жаба заходила в столовую. После «разрыва сердца» обе воспитательницы посматривали на Нику насторожённо. Кашу есть не заставляли — делали вид, что ничего особенного не происходит, однако Нике было немножко стыдно перед нянечкой. Та смотрела мимо, больше её не стыдила, сгребала холодные комья в ведро и везла дребезжащую тележку дальше.

…Самолёт не торопился. Фотография в прозрачном пластике соскользнула на пол и приземлилась на пустые туфли соседа — он спал, вытянув под переднее кресло освобождённые ноги в носках.

Только что маленькая девочка стояла перед закрытой дверью заведующей детсада, в то время как пожилая женщина рассматривала чёрно-белую фотографию пляжа, где одна воспитательница в старомодных трусах и бюстгальтере вела купаться вереницу голых девочек с полотенцами в руках, а вторая — мальчиков. Отсканировала специально для брата — узнае́ т воспитательниц или нет? У ребятишек светлые животы: загорали в трусах, купались нагишом. В начале пятидесятых о купальниках были наслышаны мало, и люди в нижнем белье никого на пляже не шокировали.

Детский сад проводил на взморье целое лето. По воскресеньям приезжали родители, можно было поведать все печали и горести. Кроме одной.

…Прилетев несколько лет назад в Город, она отправилась на взморье. Легко нашла бывшую дачу детского сада. Дом выглядел необитаемым, как и большинство дач в апреле. Постояв у калитки, вошла. Лужайка перед верандой (в детстве она казалась огромной), дорожка влево, за кусты, где некогда висели цинковые умывальники с носиками; вот и боковой вход. Вероника хорошо помнила расположение: в центре столовая, несколько дверей ведут в спальни. Самая маленькая и уютная предназначалась для девочек, которые хорошо себя вели (Ника попала в их число), большая веранда — для мальчиков, вторая, боковая, — для девочек менее достойного поведения. Обитателям маленькой спальни разрешали тихо разговаривать, и девочки по очереди рассказывали леденящие кровь истории про чёрную простыню, красные пальцы привидения. Ника пересказывала прочитанное, беспардонно смешивая сказки грузинские и китайские, братьев Гримм и Андерсена. Самой ей вовсе не было жаль безответственную молодую королеву, но очень нравилось имя гнома: Румпельштильцхен — эту сказку рассказывала несколько раз. «И всё ты врёшь, Подгурская, — пугливо прошептал голос в темноте, — не бывает, чтобы так звали». Про разноцветные руки-ноги Ника не знала, но рассказ о главном инженере с разорвавшимся сердцем пользовался большим успехом — про кашу давно забыли.

Перед ночным сном обязательно мыли ноги — стандартный гигиенический ритуал. Когда все уже лежали в кроватях, по спальням водили провинившихся детей — голых, и воспитательницы повторяли: «Пусть тебе будет стыдно!» Одни из наказанных плакали навзрыд; другие делали независимый вид — кривлялись, натужно хохотали. Должно быть, это было задумано как наказание стыдом, и дети прятались за спины воспитательниц, зажимались и прикрывали ладошками низ живота. Ника зажмуривалась от страха и стыда, хотя её так никогда не наказывали. Днём, когда все вместе голышом плескались в море, нагота никого не смущала; теперь голые ребятишки извивались от стыда.

В чьей нездоровой голове родилось это извращение? Почему-то автором представлялась Нонна Петровна, воспитательница со строгим скрипучим голосом и серёжками в ушах. Вторая, Анна Васильевна, была молода и смешлива, с тёмными блестящими глазами. Счастливый человек — а её тёмные лукавые глаза блестели радостью жизни, — счастливый человек на такое не способен. А ведь она тоже держала чью-то дрожащую руку… Заподозрить Жабу не получалось — вот она, на другой фотографии, сидит на ступеньке маленькой веранды, что-то говоря пятерым детишкам, угрюмым и насупленным, потому что в воскресенье к ним никто не приехал. В центре Ника Подгурская, в светлом платьице с воланчиками, в волосах пышный бант. На обороте материнским почерком написано: «Лето, 1954». Брата ещё нет на свете.

Тем утром произошло необычное событие. Жаба сказала: «Всех приглашаю в гости!» Ошеломлённые ребятишки поднялись на второй этаж, где никогда не бывали, в Жабину комнату. На столе стояло большое блюдо с клубникой и вазочка с пышно взбитыми сливками, в плетёной корзинке лежали булочки с маком и баранки, а рядом — самовар, как в книжке про Мойдодыра. Кружки были самые обыкновенные, нянечка из кухни принесла. Как-то незаметно начали жевать, и грусть отпустила. Стали болтать, и хихикать и удивлённо переглядываться, потому что в углу стояла самая обыкновенная кровать, как у них в спальнях, только взрослая; значит, Ирина Матвеевна тоже спит, хоть и заведующая? «А вы всегда так вкусно кушаете?» — спросил Валерка и покраснел от собственной смелости, но Жаба засмеялась: «Нет, только по воскресеньям». Валерка, осмелев, рассказал про больного дедушку, которому ничего сладкого нельзя, и когда никто не смотрит, он потихоньку ест из банки варенье. Валерку не раз наказывали по вечерам. Не верилось, что Жаба придумала унизительную пытку. И вспомнилось более позднее: мать привела брата из садика и сообщила отцу: «Старая дева опять хвалила нашего…» Алик повис у папы на шее, а Нику вдруг осенило: старая дева — Нонна Петровна, кто ж ещё.

Жаба умерла от разрыва сердца, как тогда называли инфаркт.

8

Дочка спросила: волнуешься?.. Вот ещё; и не думал волноваться, а что сигареты быстро кончались, так и раньше бывало. Даже если немного волновался, понятно: чёрт знает сколько лет не виделись. И в недобрую минуту брала досада — сама говорит: «общее детство», «мы с тобой», а сколько раз он оказывался один в самые страшные дни, дни смертей!.. Он усиленно стирал эти дни из памяти, как в тетради твёрдой чернильной резинкой стираешь позорную двойку. Вот она бледнеет, почти исчезла — и впрямь исчезает, а сквозь рваное окошко видна следующая страница,