Лето в Сосняках - Анатолий Рыбаков

Раза два Миронов приезжал из Москвы на каникулы, но Лилю в бараке не встречал. Одно лето она была в пионерском лагере, другое – на Кавказе, ездила туда со старшей сестрой Верой, жившей в Москве.

– На Кавказе моя Лилька, – говорила Фаина.

В голосе ее слышались и гордость тем, что вот ее Лилька, единственная среди девочек барака, поехала на Кавказ, и тайная ревность, приподнимавшая завесу над сложными отношениями Фаины с Верой.

Эти известия Миронов принимал в ряду других новостей, сообщаемых ему жителями барака: хотели снять старого директора Богатырева, но не сняли, пустили девятнадцатый корпус, жена плотника Сысоева родила двойню, осенью в их бараке собираются перестилать полы, а зачем их перестилать, если обещают переселить в новые дома, и перестилать там нечего, все сгнило, тронешь – оно и рассыплется. Этими новостями здесь жили, жил ими и Миронов, приезжая сюда, – они на короткое время вытесняли то, чем жил он в Москве.

В пятидесятом году он окончил институт и вернулся в Сосняки. Он открыл дверь своей комнаты и вместо отца увидел девушку в синих спортивных шароварах. Положив ноги на стол, она читала. Она повернула голову на скрип отворенной двери и быстро сунула в пепельницу недокуренную папиросу. Пепельница стояла рядом, на другом стуле, старая их пепельница, фарфоровая обезьянка. Свет из низкого окна падал на тонкий дымок недопогашенной папиросы, оставляя голову девушки в тени, – может быть, поэтому Миронов сразу не узнал Лилю, а может быть, не узнал потому, что никак не думал встретить ее в комнате отца с ногами на столе, курящей папиросу.

– Здравствуйте, – Миронов поставил чемодан на пол.

– Здравствуйте.

– А где мой отец?

– Ах! – Лиля вскочила, растерянно посмотрела на Миронова. Совсем взрослая девушка, по-прежнему стройная и гибкая, особенно в шароварах и в футболке с закатанными рукавами, но какая-то сухая – «шкилет», как называли таких в бараке, с потрескавшимися и обветренными губами и несколько острыми чертами лица, на котором только иногда, когда она задумывалась, появлялась детская округлость. И глаза ее не были такие чисто-голубые, как раньше, а с сероватым оттенком, голубизна в них только искрилась. И это придавало ее лицу несколько затаенное выражение.

Миронов присел к столу.

– Где же отец?

– В больнице... А ключ нам оставил, – добавила Лиля, как бы оправдываясь в том, что сидит в чужой комнате.

– Что с ним?

– Уже все хорошо, завтра выпишется. А говорили, что вы в Москве останетесь.

– Передумал. Фаина здорова?

– Здорова. А военная форма вам больше идет.

– Думаешь?.. А зачем куришь?

– Балуюсь... А почему вы в Москве не остались?

– Пе-ре-ду-мал, – повторил Миронов, усмехаясь. – Выросла ты, сколько тебе?

– Семнадцать.

– Ну, рассказывай, что тут нового.

Она пожала плечами:

– Что тут может быть нового? Дымит завод.

– Дымит, говоришь? – рассеянно переспросил Миронов.

Она насмешливо повторила:

– Дымит, говорю. Что же вас в Москве не оставили?

– Не поняли меня в Москве.

– Не поняли... – повторила Лиля, – а Фаина говорила, что вы будете профессором.

– А ты что говорила?

– Я говорила, что никогда.

– Почему?

– Никогда, и все.

– Почему же?

– А где ваша жена? – спросила вдруг Лиля.

– Какая жена? – удивился Миронов. – У меня нет жены.