Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— Степан Разин у вас сторонник однопартийной системы? — спросила Чернецкая. — Это теперь немодно. Вот если бы он хотел установить вече, казачий круг…

— Учредительное собрание, — поправил Чернецкий. — Георгий Васильевич, скажите-ка, у вас консультант ненароком не Катков?

— Профессор Иващенко у меня консультант!

— Я так и думал… А княжну у вас ненароком не еврейка играет?

— Ну… Ямпольская, а что?

— Вам… повезло… Шурка Иващенко с удовольствием поможет вам утопить ее…

Опять рассмеялись.

И вдруг артист преобразился — где та борода, где тот Стенька Разин, где та компания, среди которой сидел?

— Иванова! — радостно закричал в открытую дверь Стольников.

Там, в коридорчике, мелькнула Татьяна на своих длинных ногах.

— Иванова! Ну — молодец! Ну — не воображаешь!

— Здрасьте! — кинула в дверь, в дым Татьяна. — Здрасьте!

И пошла к себе.

Опять дружно рассмеялись. Артист и сам поплыл лицом на улыбку.

И сквозь смех глухой вставил тихим голосом:

— Парламент у нас в каждом доме… И тоже — однопартийный… Все ругают власть. И все — дружно.

Потянулся к Чернецкому, спросил мягко:

— Вы как молитесь?

— Обыкновенно — благодушествовал Чернецкий, — бью челом и осеняюсь знамением!

Глухой улыбался проницательно, даже въедливо:

— Вы — стоя молитесь… А там — сидя… Там веками высидели парламент, а мы веками выстояли митинг… У нас ноги болят, оттого и взыскуем града…

— А у них — задница сопрела! — веселился Чернецкий.

Петр Кривошеев слушал, опустив голову, разглядывал рубчик на штанине: действительно — стоя! А там — сидя…

Отшумелись, откричались враз.

Встали, по-быстрому облобызались и исчезли — будто не было.

И наступила прокуренная тишина.

Потом семейство убирало хозяйский кабинет — где спать Кривошееву.

Постелили на диване, подставили стул с ночником.

Кривошеев лежал, не спал, думал.

На кухне хозяева приводили в порядок посуду.

Наконец все стихло.

Майский ветерок тянулся в приоткрытое окно запахом припыленных нечистых веток. Шуршали машины. Под окном, на балконе возился голуба.

Осторожно вошел Иван в толстом халате. Спросил негромко:

— Петя, спишь?

— Не сплю…

Иванов ощупью ткнул пальцем ночник. Фиолетовая лампадка засветилась, прояснила комнату.

Петр Кривошеев лежал на спине, ладонь под головою, старики так не лежат — и дышать трудно, и в плечах ломит.

— Подушку добавить? — спросил Иванов.

— Нет.

И вздохнул, поднимаясь грудью.

Иванов присел в ногах:

— Покурить хочешь?

— Ночью не курю… А то — давай… Я говорю — артист… И — запросто сидит… Чудно как-то… И цукаете вы его, как простого…

Иванов вынул из халата пачку, открыл крышечку, протянул… Кривошеев освободил руку, взял сигарету, размял:

— Часто видаетесь?

Иванов поднес зажигалку:

— Нет…

— А Чернецкий от бабы своей бегает…

— А ты откуда знаешь?

— Так видать. У нас буфетчица похожая… И мужик от нее тоже бегает… А он что, за границу на работу едет? И бабу свою берет?

— Попробуй ее не возьми…

— А ты почему не едешь? Вам тут жить нельзя.

— Нам, Петя, нигде жить нельзя.

Хмель все не проходил. Но не проходил он как-то странно — садня душу, навлекая тоску выговориться.

— Петь, — сказал Иванов, — помнишь Мельникова?

— Помню…

— Он тогда сказал ему — на том свете закуришь.

А был не злой… Даже добрый был… Этот парень у меня из головы не идет…

Кривошеев поискал боком глаза пепельницу на стуле, стряхнул пепел.

Последние годы дезертир стал являться Иванову часто. Сначала — неожиданно, а потом — как вызванный из небытия. Голый по пояс и без сапог (сапоги снимал бережно, посмеиваясь и приговаривая «многовато вас на одного»), стоял он вольно, без страха. Ничего не просил— только закурить. Не дали. Была в словах Мельникова какая-то принципиальность. Иванов тогда нащупал кисет, но вытащить не посмел.

Военный трибунал — посередке Ляхов, справа — Мельников, слева кто-то еще (Иванов никак не мог припомнить даже лица). На чем сидели — помнил хорошо — на вывороченном дубе — под Мельниковым содрана кора. У Ляхова — на коленях — обломок двери вместо стола, а на обломке — папочка с единым листком бумаги. Кто был третий — Иванов не помнил, как ни старался.

А дезертира помнил. Стоял огромный, больше всех, белый телом, а где был расстегнутый ворот рубашки — углом загар и — загорелое лицо. К наскоро вырытой яме подошел сам, без страха и только повернулся быстро — чтобы не успели выстрелить в спину. «Ну?» — сказал улыбаясь, а больше ничего не успел. Не верил в смерть, что ли? Выстрелили поспешно, без команды. И потом достреливали в яме. Пули оставляли точечки. Тело вздрагивало лошадиной зыбью. И — никто в голову — как сговорились.

Кривошеев разглядывал из-под век сигарету:

— Зачем же стрелял?

— Все стреляли… Приговор трибунала… А зла не было… Ни у кого зла не было…

Кривошеев все рассматривал сигарету, как она прибавляла пепла. Иванов хотел было поднести пепельницу, но Кривошеев сам повернулся к стулу, стряхнул пепел, затянулся напоследок и ткнул желтым фильтром в разинутый клюв нелепого глиняного птенца.

— Отчего ж? Приговор трибунала…

— Приговор был тогда… А ожил он — сейчас.

— Нет, — сказал Кривошеев, глядя в потолок, — не ожил. Оттого ты и спохватился, что он не ожил…

Иванов смотрел в лицо Кривошеева жалобно, будто просил о чем-то. Кривошеев почувствовал взгляд, скосил на него веки:

— Ну считай, что выполнял устав…

Иванов опустил голову, посмотрел внимательно на зажигалку, взял сигарету, закурил и выпустил дым, не поднимая головы:

— Ни у кого не было зла, Петя, вот что страшно. Расстреляли без зла…

— От того, что — положено… Усердие без охоты, — сказал Кривошеев. — И не охота, а — надо… А сделал — забыл…

— Как же — забыл?! Я же — помню?

— Ну и — помни… Должен же кто-то и помнить…

131

Незнакомый, как ни вглядывайся, инвалид — лицо темное, изборожденное, но выбрито чисто, шея тоненькая, жилистая, углы челюстей торчат — подошел на одной ноге, широко кидая костылями. Правой ноги у него не было по пах, глаженая рубчиком штанина заправлена под пиджаком за пояс. На не новом, но чистеньком синем пиджаке от плеча до пуда под лацканом — одна в одной колодочки, в основном медали. А справа — единственная звезда и гвардейский жетон. Волосы жидкие, черные без седины, глаза глубоко спрятаны. И — морщины, будто все время улыбается. Сколько у человека может быть морщин!

Подошел, вытянул небольшую голову к Кривошееву, не глядя на Иванова.

Кривошеев и сам стал присматриваться.

— Брянск? — спросил инвалид хриповато.

— Нет, — сказал Кривошеев, — под Брянском не был.

— А, — кивнул инвалид, — ну