Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— Теперь он будет у них папой Римским, — сказал Чернецкий.

— Не будет…

— Будет! Первый папа Римский — апостол Петр тоже был еврей!

— Они ж его не выпустят!

— Как не выпустят? У него там дядя Герой Советского Союза!

И — почему-то — смех!

— А почему — католичество? — сурово спросил актер.

— Не все ли равно? — ответил Чернецкий.

И вдруг все время молчавшая сестра Иванова сказала:

— Чтоб отдохнуть от коллектива.

— Что же для этого, нужен костел, эглиз? — высокомерно спросил Чернецкий.

Кривошеев вообразил костел под Коломой — там сидели поляки — каждый в отдельности — и с уважением посмотрел на Лауру.

С кухни несли открытые банки говяжьей тушенки казахстанского производства. Кривошеев подумал — не было ее в те времена, была изредка свиная и еще — «улыбка Рузвельта» — американская колбаса в квадратных коробочках…

Сели к столу с криками, теснились. Хозяин возвысился, держа над столом мятую алюминиевую флягу. Спирт.

Наливали в консервные баночки из-под сгущенного молока — как бы в жестяные кружки.

Глухой сидел на углу стола, улыбаясь, вслушиваясь. По сверканию стекол его Петр Кривошеев отмечал про себя — мысли в голове глухого толклись тесно.

Пили громогласно, как напоказ, запивали торопливо водою из хороших стаканов. Иные — смешивали до питья.

— Давненько я не пивал спиртягу!

— Разбавляй, разбавляй!

— Фу, какая гадость! Это вы так мучались на фронте?

— Идиотская забава! Что у тебя — водки нет?

— Надо, Федя, надо…

Пили за победу, за грозные дни, за молодость, за какой-то звездный час, за пролетевшие как один день четверть века. Чернецкий с Ивановым прослезились.

Кривошеев не пил, сидел с краю, слушал — его и не замечал никто. Говорили о всяком — понять нельзя было с непривычки. Одно было ясно Кривошееву: делится мир сей на мучителей и страдальцев. Мучители огорчали страдальцев изрядно, подробно — выпускали плохую продукцию, подтасовывали списки в кооперативе, гнули не туда политику и уже подтащили сами себя к пропасти, к обрыву. Они же — белье рвали, стираючи в прачечных, каковые купили на валюту у американцев, они же опилки в колбасу клали, денег мало платили, за границу не выпускали, зазря перегораживали реки и Владика Цыбульского довели до того, что он принял католичество. Кривошеев насторожился было, думал, скажут — почему. Всегда интересовался, кто как верует. Но — не сказали, пошли молоть дальше. Были мучители дворниками, министрами, автослесарями, редакторами, академиками, чекистами — была их тьма-тьмущая, и Кривошеев присматривался — все ли тут страдальцы или, может быть, затесался ненароком и мучитель?

Кривошеев вслушивался, стараясь понять — шутят ли, говорят ли дело? Не понимал. Чернецкий, по всему было видать, ходил в немалых чинах, однако считался здесь своим страдальцем, и никого не удивляло, когда он время от времени пугал не то в насмешку, не то — в предостережение:

— Они еще закрутят гайку…

«Ты же и закрутишь», — подумал Кривошеев.

Все это слышалось Петру Кривошееву, как в полусне, неточно, неясно. Галдели все, кроме Стольникова и глухого. Актер жевал угрюмо, жвачно растирал пищу — должно быть проголодался. Кривошеев все пытался вообразить, какой из него получится Стенька Разин, и удовлетворялся предположением: получится! Силен мужик. Глухой ел мало, выпил глоток и отставил, не морщась, сидел тихо, приложив ладошку к уху: слушал, поблескивая в полутьме окулярами.

Бабы галдели, хохотали, клохтали, как куры в курятнике, мешая слушать, перебивая своих мужей, торопясь перескакивая словами, городя то да се ни к селу ни к городу. А мужья не то чтобы терпели, а принимали их бредовую болтовню как нужное добавление к своим словам, к своим разговорам и умствованиям. И Петр Кривошеев смекнул, что разговоры эти и умствования — в песок-и никому они не нужны и никто их не слушает, а все это и есть словоблудие, абы выкричаться на миру.

— Слушайте! — перекричала всех Чернецкая. — Хватит сидеть в темноте! Включите лампочку Ильича!

Вспомнили было, для чего собрались, поспорили, но свет зажгли и увидели ясно на газете банки, картошку, объедки. Свечи на перевернутых блюдечках горели отчужденно, жалостно среди хороших резных стаканов.

— Братец! — сверкнул очками, как спохватился, Чернецкий. — Ты почему не позвал Каблукова?

И опять — рассмеялись.

— Он не фронтовик, — весело пояснил Иванов.

— Ну как — не фронтовик? — протянул Чернецкий. — Он ковал победу в тылу… (И без улыбки.) Оказывается, он — доктор исторических наук…

— Он что — нанимался к тебе?

— Поживем — увидим…

Заинтересовались — будет ли Каблуков служить в институте Чернецкого?

Чернецкий толком не отвечал, отшучивался.

Стали приставать к Иванову: почему погорел Каблуков? Кричали наперебой.

— Говорят, он хотел парламентарной системы…

— Володька? — крикнул Иван. — Наоборот! Он говорил, что парламент — западные штуки! На востоке его быть не может!

— Например, в Японии, — улыбчиво подбросил глухой.

— Это как считать! — взвился Иванов. — Вы думаете, Запад начинается в Бресте и кончается в Осаке? (Сделал круг пальцем.) А может быть, как раз наоборот: начинается в Осаке и кончается в Бресте! (Крутанул пальцем в обратную сторону.) Вы думаете — у нас запрещен парламент? Да ни черта он не запрещен! Ему неоткуда быть! И не надо ему быть! И не будет его никогда!

Говорил горячо, как бы загадывал, чтоб не сбылось, что говорит, чтоб сглазить.

Вдруг Стольников, насытясь, ляснул ладонью по столу:

— Степан Разин хотел одной партии — народной!

Борода его, подрезанная в лопатку, вдруг придала лицу какую-то пугающую нездешность, старинность, будто явился этот мужик из давних времени за дверями, у лифта, толчется его ватага, вот-вот вломится. Петр Кривошеев кожей поверил, что за нелепым столом — Стенька Разин.

Но — как из кипятка в лед — Чернецкий скинул Петра Кривошеева:

— Георгий Васильевич! Это вам режиссер сказал или сценарист?

Артист обиделся:

— Что же, до нас умных людей не было? Вот — в память врезалось, как писали! — И, отбивая небольшим кулаком каждое слово — в России государственную партию составляет весь народ! Ясно? Дальше (опять кулаком). Неужели не пора исчезнуть всяким партиям на Руси кроме той, которая едина с русским народом? Вот как писали уже сто лет назад!

— Восемьдесят девять, — тихо поправил глухой, — это «Московские ведомости» после убийства царя Александра… В марте восемьдесят первого…

Артист изумился:

— А вы откуда знаете?

Он смотрел обиженно, будто у него что-то украли среди бела дня.

Петр Кривошеев отметил, что знаменитый Стольников сидит среди этих людей как бы меньшим братом, как бы игрушкой — с одной стороны, лестно им, что сидит, с другой же — нечего с него взять, как с малого