Испанская баллада - Лион Фейхтвангер

его примасом Испании! Предположим, он, Родриг, способен подать добрый совет, но о таком возвышении он, скромный человек, даже не мечтал; его крайне удивило, что у дона Мартина перед смертью могли возникнуть подобные опасения. Значит, отныне ему придется помогать королю не только советом и суждением, он должен будет распоряжаться огромными доходами, его слово будет иметь вес, если дело коснется войны или мира. Родриг был как громом поражен. То, что ему уготовано, это и благодать, и милость, и тяжкое бремя.

Альфонсо видел, как чувства сменяются на лице каноника. Полушутя-полусерьезно он сказал:

– И тем не менее на несколько месяцев нам придется расстаться, ты уедешь в Сигуэнсу. Торговаться со Святейшим отцом не так-то легко, и я не скоро сумею убедить его, чтобы он дал тебе архиепископский паллий. Но я не пожалею усилий и в конце концов добьюсь своего. Хочу, чтобы ты был вторым человеком в государстве после меня, – продолжал он с мальчишеским задором. – Правда, это по твоей вине мы отменили испанское летоисчисление, и все-таки я хочу, чтобы ты стал примасом Испании.

Муса, узнав о таком обороте дел, был немало озадачен. Родриг уедет в Сигуэнсу! А он, Муса, останется в Толедо, где мусульман сегодня не слишком любят, – и каково-то придется ему без покровительства каноника? Значит, впереди опять ненадежное существование без друзей, без дома. До чего же скудным и безрадостным будет последний отрезок его жизни!

Однако собственная печаль не заслонила для мудрого Мусы, так хорошо знавшего людей, благие последствия, какие сулила эта перемена канонику, и он нашел теплые, участливые слова.

– Многочисленные занятия, ожидающие тебя на новом месте, – молвил он, – быстро изгонят твою ацедию – унылые раздумья, которым ты предавался в последние месяцы. Ты будешь принимать решения и вершить дела, от которых зависят судьбы множества людей. Я очень надеюсь, что новые труды, – продолжал он взволнованно, – побудят тебя снова взяться за твою хронику. Да, мой достойнейший друг, – добавил он с живой и задумчивой улыбкой, – тот, кто творит историю, должен испытывать сильнейший соблазн писать историю.

В самом деле, как только король предложил ему сан архиепископа, в душе Родрига шевельнулся такой соблазн. Что ж, наверное, недаром король, пускай такое решение далось ему тяжело, избрал осторожнейшего дона Эфраима своим посредником – а теперь он по доброй воле ставит себя в зависимость от него, Родрига, миролюбца и отнюдь не рыцаря. Только внутренне преобразившийся Альфонсо мог добровольно взвалить на себя сию двойную обузу. Все это вселило в душу дона Родрига робкую надежду, блаженное предчувствие: возможно, вопреки его унылым мудрствованиям, в тех ужасных событиях, что совершились за последний год, был свой смысл? Но он боялся поверить этим предчувствиям и ощущениям, он не давал им превратиться в отчетливые мысли, потому что не хотел вновь испытать горькое разочарование.

– У меня даже в мыслях нет опять приниматься за свою хронику, – почти раздраженно отвечал он Мусе. – Ты же знаешь, я уничтожил все материалы, все записи.

– Твоя академия в короткий срок сызнова соберет все нужные материалы, – спокойно заметил Муса. – Пожалуй, и из моих материалов тебе многое пригодится. Я сам охотно займусь подборкой. Впрочем, сохранить с тобой связь будет нелегко, – продолжал он, помрачнев. – Кто знает, в каком уголке земли удастся мне найти пристанище, когда я лишусь твоего покровительства.

Сначала Родриг не сообразил, о чем это он. А поняв, даже немножко рассердился:

– Да как ты мог себе такое вообразить? Само собой разумеется, ты вместе со мной поедешь в Сигуэнсу.

Муса просиял. Однако, следуя правилам мусульманской учтивости, он считал своим долгом немного поломаться.

– Не кажется ли тебе, что я буду смотреться несколько странно во дворце епископа Сигуэнсы? Обрезанный домочадец вызовет недоумение многих из тех, кто окажется под твоим епископским жезлом.

– Ну и пусть недоумевают! – коротко и решительно ответил Родриг.

Муса, на уродливом лице которого все еще светилась счастливая улыбка, счел нужным добавить:

– Вынужден обратить твое внимание еще и на то, что отныне тебе нелегко будет уживаться со мной. Я не дам тебе ни минуты покоя, пока ты снова не засядешь за свою хронику.

Итак, пока они оставались в Толедо, Муса то и дело подзадоривал друга и втягивал его в пространные историко-философские споры. Он стоял у столика-пюпитра, что-то царапая, и рассуждал, полуобернувшись:

– Не случайно мы, мусульмане, так и не взяли Толедо, хоть город был почти у нас в руках. Великая пора нашего могущества, к сожалению, миновала, и внутренние распри, заставившие халифа отступить накануне полной победы, еще дадут о себе знать. Это так же неоспоримо, как математические законы аль-Хорезми. Мусульманская мировая держава, сколь бы мощной она ни выглядела, уже состарилась. Она шатается.

Как и ожидал Муса, Родриг клюнул на эту приманку и заспорил:

– Как? Ваше время миновало, утверждаешь ты! Но ведь вы победили! Наше войско уничтожено, ваши границы придвинулись вплотную к Толедо, наш гордый дон Альфонсо платит вам дань. – Каноник горячился все пуще. – Это надо же! Господство мусульман идет на спад, а не на подъем! Великое время мусульманской державы прошло! Трижды за текущее столетие выступали мы против вас с таким войском, равного которому еще не видел мир. До пятисот тысяч христианских рыцарей полегло в крестовых походах, а прочего христианского люда и вообще немерено! А что уж говорить о моровом поветрии, о нищете и бедах, принесенных в христианские страны! Но Святой град еще и поныне в ваших руках, как и сто лет назад. А послушать тебя, ваше владычество шатается!

Муса вежливо возразил:

– Ты разыгрываешь из себя менее мудрого человека, чем ты есть, мой высокочтимый друг. Ты хочешь вставить в тесную рамку историю нескольких десятилетий или одного столетия и придать ей видимость законченной картины. Но разве мы с тобой собираемся описывать только сегодняшний день да к нему малый привесок вчерашнего? Нет, мы с тобой хотим выяснить смысл событий, хотим понять, в каком направлении все движется, наши взоры должны стремиться в будущее, как у истых разведчиков Божьих. И вот обнаруживается, что ваши крестовые походы, увы, не были неудачными. Разумеется, те земли, которые вам удалось завоевать за последние сто лет, не стоили таких жертв. Зато – ты знаешь это не хуже меня – вы поднабрались хозяйственного опыта, вы овладели бесценными знаниями, научными и политическими. Мы с добродушным хвастовством водили вас по нашим мануфактурам, мы показывали вам, как воспитываем нашу молодежь, как управляем городами, как вершим суд. Вы оказались прилежными учениками, вы успешно перенимаете то, что у нас