Долгий день - Елена Николаевна Ронина

– Лелька, а ты никогда не жалела, что у тебя тогда, в юности твоей, с Большим театром не сложилось? Тоже ведь жизнь по-другому пойти могла.

– Могла, не могла. Что теперь говорить. Все бы было по-другому. Все. А только правильно ты, наверное, говоришь. Судьба. И все равно суждено было нам здесь сидеть и пить этот кофе. Нет, наверное, все было правильно.

* * *

Под окнами московской коммуналки весело махали лопатами рабочие. Несмотря на холодный мартовский ветерок, они поскидывали свои телогрейки в одну кучу и, оставшись в рубахах и солдатских галифе, рыли у дома огромную яму. Периодически, опершись на лопаты, они устраивали себе перекур и, затянувшись «Беломором», что-то обсуждали и громко смеялись. Весна чувствовалась везде: в воздухе, в улыбках людей.

Правда, не у всех настроение на тот момент было таким уж весенне-безоблачным. Совсем по-другому все выглядело в одной из комнат той самой коммуналки.

Галина Михайловна нервно ходила по комнате. Боже, зачем только она заварила эту кашу? И что ей не сиделось в Одессе. Славы всенародной захотелось. Для кого? Для себя или все-таки для дочери? О чем думала, когда везла сюда свою девочку?

Девочка в это время горько плакала на диване.

– Ольга, прими это как нашу с папой ошибку. Что-то мы, значит, не продумали, все себе по-другому представляли.

– Мама, ну почему?!

– Потому! К сожалению, это невозможно, мы уезжаем домой.

– Не поеду! Я хочу танцевать здесь. Мама, это шанс. Нет, скажи мне, пожалуйста, на кой черт мы тогда вообще сюда приехали?!

– Ольга, не забывайся, ты как с матерью разговариваешь?

– А как мне разговаривать?! Ты вообще понимаешь, что произошло?! Меня взяли в Большой театр, я прошла все отборы. Без блата, без знакомств, без денег! Думаешь, мне было легко? Думаешь, это вот так просто, станцевала, и все? А сколько я шла к этому, сколько нервничала. Боже мой, да что я девчонкам своим скажу? Интересно, поверит кто-нибудь, что мы вот просто неизвестно почему вернулись? Естественно, все будут уверены, что Скворцову не приняли. Конечно. Поехала, думала, она лучше всех! А на тебе! – Оля разошлась не на шутку.

– Оль, родная, ну прости меня. Я эту кашу заварила, тебя с места сорвала, а теперь понимаю: не могу тебя здесь оставить. Знаешь, я не очень себе все это представляла. Москва. Думала, город и город. А тут поняла: все совсем не так. Страшно мне за тебя, Оль. Сломают они тебя. Не нравится мне и как профессор на тебя смотрел, и как молодые люди на улице оборачиваются. А если случится что-нибудь с тобой плохое? Я себе этого никогда не прощу! Оль, ты у нас одна.

– Мама, ничего со мной не случится. Ну почему должно что-то случиться?! Ты разбиваешь сейчас все мои мечты. Неужели ты этого не чувствуешь? – Оля вскочила с дивана. Кулаки сжаты, лицо перекошено. У Галины Михайловны сердце разрывалось глядеть на дочь.

– Лелька, ну давай разберемся не торопясь. Давай, перестань бегать по комнате, сядь рядом. – Оля села рядом с матерью, стараясь держаться прямо и не касаться ее.

Галина Михайловна сама подвинулась к дочери поближе, обняла ее.

– Хорошо, тебя приняли. Но где гарантия, что ты будешь получать те роли, которых ты заслуживаешь? Или так и останешься в кордебалете? Ну, перейдешь со временем в четверки. Потом – в тройки. В Одессе тебя уже знают, и там у тебя не будет такой конкуренции. И потом, там же все-таки работает твоя тетка, в обиду не даст. Сама знаешь, мир этот, творческий, злой. Без знакомств, без блата далеко не уедешь. А здесь у нас с тобой никого. Может, все-таки начнешь танцевать в Одессе, получишь хорошие партии, и с этим репертуаром вернешься в Большой. И лет тебе будет уже не пятнадцать. Ты прости меня, дочь, я действительно не подумала, когда тебя на Москву настраивала. А здесь поняла: не наше это, рано тебе, не справишься. А я папу тоже не могу бросить и сюда с тобой переехать. Давай рассудим так. Мы проверяли, на что способны. Оказалось, что все здорово. Действительно все хорошо, действительно есть талант, способности. Теперь нужно все оттачивать, – есть к чему стремиться.

– Мама, мама! А к чему стремиться-то? Цель у балерины одна – Большой театр! – Оля никак не могла забыть разговора с веснушчатой девчонкой. – И она была у нас в руках! – Оля заливала слезами весь белый свет. Размазывала по лицу слезы и сопли, потом вытирала руки о край шерстяной плиссированной юбки.

– Оля! – Галина поняла, что сюсюкать с дочерью она больше не будет. Решение принято, надо быть жесткой, для Олиной же пользы. Мать тряхнула дочь что есть силы за плечи. – Цель – это стать хорошей балериной! Запомни это! И в Большом театре можно раствориться, а на провинциальной сцене быть примой. Перестань рыдать. Жизнь только начинается. Ты попробовала свои силы. Убедилась, что балет – это твой путь. Все, едем домой. Ты обязательно поймешь, что я была права.

Истерика закончилась, Оля тихо всхлипывала.

– Мам, а ты помнишь, как ты соседок обшивала, чтобы оплачивать мои балетные уроки? Никогда не забуду, какое ты тете Рите на свадьбу платье сшила. Помнишь, ни у кого такого не было. Розовое, без рукавов. А сверху накидка на большой золотой пуговице. Еще Саввишна никак эту пуговицу вам отдавать не хотела. А вы ее упросили. Помнишь? Ты строчила на машинке, а я сидела на подоконнике и смотрела, чтоб кто чужой во двор не зашел. Помнишь? А если кого видела, то петь громко начинала.

– Помню, – мать обняла Олю за плечи, – вот ведь жизнь была, всего боялись, не дай бог кто узнает, что я соседок обшиваю. Саввишну больше всех и боялась, между прочим! А где еще денег взять было? Хорошо еще, что шить умела.

Оля сидела, прижавшись к матери.

– Но ведь это и твоя мечта была, чтобы я балериной стала. Представляешь, если бы я была солисткой Большого театра! Вот бы все твои труды вознаградились.

– А они и так вознаграждены. Но мы с тобой все-таки будем вместе. Все, вытирай слезы, ничего страшного не произошло, сейчас мы поедем в ГУМ и купим нам по красивой шляпке. Мы же