Всё в моей голове - Виктор Иванович Чаплыгин

Ранение было у казака в ногу – сабельный удар. Уже рана заросла, но нога плохо сгибалась в колене – вот и отпустили Алешу на 20 дней домой. Да уже в дороге прошла неделя. Ночевал по станциям ямщицким и на хуторах. И вот она – родина! Запах весенней степи пьянил казака, он вдыхал полной грудью этот прохладный чистый воздух, и как будто не было дыма от пушек, не звенели сабельные удары, не падали наземь друзья, сраженные пулей, как будто и не было войны. Когда въехал на окраину хутора, аж слеза пробила, как там отец, мать, братишка и ждет ли его Павлина? Утер слезы папахой и пустил коня рысью. Вот она родная хата! Остановил резко, конь аж на дыбы поднялся. Медленно слез с боевого друга на землю.

– Эй, родня! Живы там?

Вышел на крыльцо младший братишка.

– Ой, батя, мамка, Лешка приехал! – заорал он во весь голос и бросился к брату в объятья. Большой, косая сажень в плечах Алексей крепко обнял Сережу и расцеловал. Потом отстранил от себя и посмотрел в глаза.

– Ну ты и вырос, казачек, прям меня догоняешь. Как дома?

– Да все хорошо, – заторопился Сережа, – только мамка приболела, но не сильно, а так, доктор был – сказал все пройдет. А батя здоров, только сейчас его дома нет, он с казаками на сенокос уехал рано утром. Как ты с ним не встретился?

Открыли ворота, и Алексей ввел коня во двор. Собака, уже в возрасте, Бублик, его не забыл – ластился к сапогам. Леша потрепал пса за шею и, отдав коня Сереже, вошел в хату. Мать сидела у окошка у печи, скрестив руки на груди. Она слышала, как кричал Сережа, и сердце ее прыгало от радости. Встать она не могла сама, спина ее замучила. Сморщенное лицо, опущенные плечи, и волосы под белым платочком – ведь были такие густые и темные, а теперь седые совсем. А вот глаза, большие и такие родные, смотрели на Алешу так же нежно и как будто с укором.

– Здравствуй, мама! – Богатырь шагнул вперед и обнял такое родное существо, стараясь не сжать слишком сильно. Поцеловала его Марфа в лоб и перекрестила.

– Слава Богу, Алешенька, живой объявился, дождались мы тебя, родной. А я вот, видишь, и встать не могу сама, но говорят примочки да травы помогут.

– Все, мама, будет хорошо, уверен я, ты же у нас сильная, все сможешь. Скучал я о вас всех очень, и вот дали возможность погостить.

– Батюшки мои, – всплеснула руками женщина, – как же погостить? Аль не насовсем домой-то?

– Не насовсем, 20 дней дали, а потом обратно в войско.

– Вот оно как. Тебя и Павлина ждет. Засиделась в невестах-то. Может поспеем свадьбу сыграть?

– Обрадовала ты меня, мама, я ведь только о ней и думал, а раз ждала – то быть и свадьбе!

Зашел братишка.

– Баньку я затопил, скоро нагреется.

Алексей начал разбирать свои котомки.

– Вот тебе, мама, подарок – турецкая накидка теплая и платок, а тебе, Сережа – кинжал, – я его у самого паши отобрал. А это бате – уздечка посеребренная и сапоги хром, должны подойти. А вот и Павлине подарок, – он достал из мешочка два красивых перстня, – турок подарил за то, что я его в живых оставил и не дал умереть от ран. И вот еще ей, – он вытащил из мешка завернутые в чистую тряпицу туфли и турецкий женский костюм.

– Ну, иди в баньку, сынок, пусть тебя Сережка там помоет, а я пока приготовлю снедать. Она оперлась на стол и медленно поднялась со стульца.

– Вроде даже полегчало мне, – улыбнулась Марфа. – Сережка, потом скажешь Сагайдакам, что у нас радость-то какая! И к отцу на сенокос скачи потом.

Много воды унесла маленькая речка Съезжая, а все так же встает над степью летом палящее солнце, трава становится жухлой, выцветшей и только ковыль да бессмертник разноцветный украшает степные просторы. Село-то Алексеевка разрослось. Много понаехало народа с глубинки России, да и запорожцев добавилось. Остались где-то далеко годы войны с Наполеоном, на которой от звонка до звонка отвоевал Алексей. Был не раз ранен, да и по службе вышел чинами, домой вернулся капитаном. Сам Платов его не раз награждал и хвалил за дерзость и умение бить врага. Домой вернулся Алексей уже взрослым казаком, умудренным опытом и покрывшим себя и все казачество делами своими, славой. На небольшом холме остановил младший Муха коня.

Вот она, родная Алексеевка. Родные мазанки вдоль речки, а над селом звон колокола – к вечерне.

– Ээх, – дал коню по бокам и засвистел ветер в ушах от такого аллюра, понес его каурый к родному дому, где ждут его Павлина с Николкой-сынком, да, дай Бог, живые родители с сестричкой и братом. Куры в разные стороны с кудахтаньем, и вот он – родной дом. Собаки зашлись лаем, и вышел во двор паренек лет пятнадцати. Николка! Бросился к нему Алексей, а тот не сразу и понял, кто это к ним заявился, и только когда этот могучий бородач, обняв его, сказал:

– Что, не признал батьку?!

До того дошло кто это такой.

– Дай-ка я на тебя гляну, – отстранил паренька от себя Алексей и всмотрелся в глаза. – На мамку стал похож, ну идем в хату.

Дома-то были все. Павлина как знала, что муж приедет: и пироги готовы, и самогон, и гусь жареный.

– Готовилась к воскресенью, а тут такая радость! – прижалась к Алеше и тихо плачет.

– Ну, чего ты, родная, ведь живой и здоровый прибыл.

– Да это я от радости, Алеша, счастливая я теперь, – оправдывалась Павлина.

Отец с матерью подошли обниматься. Мать тоже в слезы, да и Петр с влажными глазами. Лет-то им уже много, и не надеялись дождаться-то, а оно вот как случилось, дожили до встречи.

– А брательник-то твой на службе нынче, на Кавказе служит, – доложил отец старшему сыну. Уже год как призвали. Да ничего, жив-здоров, весточка была. А ты, Лешка-то, весь в дядьку пошел – уже капитан, вот как тобой будем горды, теперь и может в волость выберут.

– Ой, батя, дайте ему отдохнуть, – сказала Павлина, – пусть привыкнет к нашей жизни, ведь отвык наверное от всего. Все война да война, теперь ему нужно с нами жить в мире и согласии и делами заняться обычными.

– Ах ты, моя умница, – обнял жену казак, – конечно будем жить в мире и согласии, очень я о вас всех скучал. Вот ваши подарки, – и Алеша