Единоличница - Майя Евгеньевна Кононенко

Вскоре она поняла, что беременна.

В конце февраля неожиданно вызвали в комендатуру, и пожилой ефрейтор, проверив документы, велел явиться утром: ей дали место уборщицы. В августе Лариса родила мальчика и почти сразу вернулась на работу, чтобы ещё целый год драить полы за солдатами, пока в сентябре 43-го город Лубны не будет освобождён 337-й стрелковой дивизией РККА.

К концу войны её сыну Алёше, названному в честь деда, исполнилось два с половиной. О его отце Лариса знала только одно: это был немец. Василю, когда тот вернулся, она всё сказала как есть.

10

Против освещённой парковой эстрады, где играл оркестр, ясно различим был только силуэт. Хорошо развитые, как у гребчихи, плечи; высокие голени с узкой породистой щиколоткой, твёрдо державшейся на каблуке трофейных замшевых “лодочек”. По случаю танцев она распустила пышные волосы, приподняв и заколов над ушами передние пряди. В первый момент в контражуре они показались ему светлее, чем были на самом деле. На долю секунды он снова увидел Ларису семнадцатилетней, не тронутой мороком, не виноватой в чужих недобрых глазах без всякой вины.

Что вины за ней нет, Василь точно знал. Протоколы тюремных допросов были пристрастно изучены “органами”. Лариса ни в чём не призналась, ни на кого не донесла, а чтобы на неё саму не возвели какой-нибудь напраслины, это уж Витрук лично проследил. Она об этом даже не догадывалась. После победы в Лубнах они виделись только однажды: поговорили и разошлись. Чтобы уберечь Алёшу от длинных языков, Лариса решила уехать, неважно куда, лишь бы о них там никто не слышал. Витрук повидался с матерью, сходил на могилу отца – тот умер в самом начале войны – и вернулся на службу.

Что немцы её не казнили, выпустили из тюрьмы живой, такое порой случалось. Этот расчёт – скомпрометировать перед своими – ему, контрразведчику, был хорошо понятен. Доверие подполья и партизан – если она в самом деле была с ними связана, в чём у полиции не было твёрдой уверенности, – Лариса утратила, переступив тюремный порог. А от одной в целом свете, какой от неё Германии вред? В то время как сломленная, без средств, могла ещё пригодиться. Ей повезло, что не пригодилась.

Своей вины перед ней, всё хорошенько взвесив, Василь Витрук, пожалуй, не признал бы. Но тосковать – тосковал. И жалел. Только ничего уже было не поделать. Не мог он принять её в свою жизнь с помётом от немца. Сердце противилось, да и род службы предписывал осмотрительность. Сделал, что мог, и отпустил на четыре стороны.

С их последней встречи прошло четыре года, и, разумеется, он отдавал себе полный отчёт, что стройная девушка на танцплощадке в гомельском парке Ларисой быть не могла. Но всё равно помедлил, желая ненадолго продлить этот мираж, прежде чем подойти к ней и пригласить на танец. Отказа Витрук не ждал. Офицерская форма и фронтовые награды были залогом авторитета не только на танцплощадках.

В расположение войсковой части города Гомеля он прибыл минувшей осенью, чтобы наладить работу в особом отделе. Город ему сразу понравился, чем-то напомнив Лубны. Он не без гордости наблюдал, сознавая свою заслугу, как распускает мятые крылышки новая мирная жизнь, вспархивая и кружа под круглыми фонарями, освещавшими танцплощадку. Девушки – тоже новенькие, успевшие расцвести за несколько послевоенных лет – слетались сюда со всех концов города. Разглядывая их, он не торопился. Пока не сделан выбор, каждая из них ему принадлежала в каком-то гипотетическом будущем времени, и в его власти было решить, какую из волнующих возможностей претворить в реальность.

Вблизи она оказалась брюнеткой, почти черноглазой, как выяснилось, в отца-казака. Приталенное платье с острыми плечами оттенка довоенного крем-брюле вышито было коричневым шёлком вдоль планки и по краям отложного воротника. В конце февраля ей исполнилось восемнадцать. После возвращения из эвакуации Наталья окончила семилетку и отучилась на фельдшерских курсах.

От её распущенных волос пахло майским ландышем. Любимый его цветок. Положив ей ладонь чуть ниже пояса, он ощутил в ней сдерживаемый гордой осанкой чувственный интерес. Это ему польстило. Она была очень свежа и, несомненно, невинна. То, что она медицинский работник, тоже шло ей в зачёт.

Они стали встречаться по выходным. Наталья показала ему свой город – таким, каким знала его сама. Витрук сводил её в театр. На пятом свидании поцеловал. На шестом она познакомила его с матерью. В середине лета Витрук сообщил Наталье, что получил направление на учёбу в Военно-дипломатическую академию и через месяц должен ехать в Москву. Насладившись её замешательством, он сделал ей предложение.

Теперь был черёд Натальи выдержать паузу. В нём уже закипала досада, когда она сказала, что должна кое в чём признаться.

Вот ведь, подумал Витрук, выслушав впервые историю невесты, не зря говорят – от судьбы не уйдёшь. Не одно, так другое. Но решение было принято, и менять его он не хотел. Устранить небольшие сложности, если они возникнут, было ему по силам – у самого отец подкачал, так что не привыкать.

11

Войну десятилетняя Наташа Тюрморезова встретила в пионерском лагере. Разбуженные июньской грозой, девочки сбились у окон палаты, глядя заворожённо, как в ясном безоблачном небе вспыхивают зарницы, опережая грохот, тяжеловесной поступью пробегающий по земле. О том, что случилось, им сообщили через два дня.

Григорий Петрович, Наташин отец, в 40-м занял должность начальника харьковского направления Гомельской железной дороги, которому вскоре пришлось принять на себя всю нагрузку массовой эвакуации. В августе семья последним эшелоном выехала в Харьков. Оттуда Григорий Петрович планировал чуть погодя отправить жену и дочку к родственникам на Донбасс, но не успел: город попал в окружение.

Железнодорожное сообщение прекратилось. Мысль о работе на оккупационные власти была для Григория Петровича неприемлема, но и уйти к партизанам, доверив семью произволу судьбы, как следовало сделать коммунисту, он не мог, и на то у него были серьёзные причины.

До замужества мать Наташи Вера Степановна носила красивую дворянскую фамилию Голубцова, вовсе никак не связанную с русским названием блюда османской кухни. Первая из версий её происхождения отсылает к любимой Андреем Рублёвым иконописной краске. Вторая – к особой форме кладбищенского креста, характерной для русских захоронений. Обе свидетельствуют о древнем, ещё допетровском происхождении рода, к моменту рождения