Подросток - Федор Достоевский

— И вы смеетесь? И разве я могу поверить, что письмо былопередано через вас? Ведь вы — невеста отца ее? Пощадите меня, Анна Андреевна!

— Он просил меня пожертвовать своей судьбой его счастию, авпрочем, не просил по-настоящему: это все довольно молчаливо обделалось, ятолько в глазах его все прочитала. Ах, боже мой, да чего же больше: ведь ездилже он в Кенигсберг, к вашей матушке, проситься у ней жениться на падчерицеmadame Ахмаковой? Ведь это очень сходно с тем, что он избрал меня вчера своимуполномоченным и конфидентом.

Она была несколько бледна. Но ее спокойствие было толькоусилением сарказма. О, я простил ей многое в ту минуту, когда постепенноосмыслил дело. С минуту я обдумывал; она молчала и ждала.

— Знаете ли, — усмехнулся я вдруг, — вы передали письмопотому, что для вас не было никакого риску, потому что браку не бывать, но ведьон? Она, наконец? Разумеется, она отвернется от его предложения, и тогда… чтотогда может случиться? Где он теперь, Анна Андреевна? — вскричал я. — Туткаждая минута дорога, каждую минуту может быть беда!

— Он у себя дома, я вам сказала. В своем вчерашнем письме кКатерине Николаевне, которое я передала, он просил у ней во всяком случаесвидания у себя на квартире, сегодня, ровно в семь часов вечера. Та далаобещание.

— Она к нему на квартиру? Как это можно?

— Почему же? Квартира эта принадлежит Настасье Егоровне; ониоба очень могли у ней встретиться как ее гости…

— Но она боится его… он может убить ее!

Анна Андреевна только улыбнулась.

— Катерина Николаевна, несмотря на весь свой страх, которыйя в ней сама приметила, всегда питала, еще с прежнего времени, некотороеблагоговение и удивление к благородству правил и к возвышенности ума АндреяПетровича. На этот раз она доверилась ему, чтобы покончить с ним навсегда. Вписьме же своем он дал ей самое торжественное, самое рыцарское слово, чтоопасаться ей нечего… Одним словом, я не помню выражений письма, но онадоверилась… так сказать, для последнего разу… и, так сказать, отвечая самымигеройскими чувствами. Тут могла быть некоторая рыцарская борьба с обеих сторон.

— А двойник, двойник! — воскликнул я. — Да ведь он с умасошел!

— Давая вчера свое слово явиться на свидание, КатеринаНиколаевна, вероятно, не предполагала возможности такого случая.

Я вдруг повернулся и бросился бежать… К нему, к ним,разумеется! Но из залы еще воротился на одну секунду.

— Да вам, может быть, того и надо, чтобы он убил ее! —вскричал я и выбежал из дому.

Несмотря на то что я весь дрожал, как в припадке, я вошел вквартиру тихо, через кухню, и шепотом попросил вызвать ко мне НастасьюЕгоровну, но та сама тотчас же вышла и молча впилась в меня ужасновопросительным взглядом.

— Они-с, их нет дома-с.

Но я прямо и точно, быстрым шепотом изложил, что все знаю отАнны Андреевны, да и сам сейчас от Анны Андреевны.

— Настасья Егоровна, где они?

— Они в зале-с; там же, где вы сидели третьего дня, застолом…

— Настасья Егоровна, пустите меня туда!

— Как это возможно-с?

— Не туда, а в комнату рядом. Настасья Егоровна, АннаАндреевна, может, сама того хочет. Кабы не хотела, не сказала бы мне, что ониздесь. Они меня не услышат… она сама того хочет…

— А как не хочет? — не спускала с меня впившегося взглядасвоего Настасья Егоровна.

— Настасья Егоровна, я вашу Олю помню… пропустите меня.

У нее вдруг затряслись губы и подбородок:

— Голубчик, вот за Олю разве… за чувство твое… Не покинь тыАнну Андреевну, голубчик! Не покинешь, а? не покинешь?

— Не покину!

— Дай же мне свое великое слово, что не вбежишь к ним и незакричишь, коли я тебя там поставлю?

— Честью моею клянусь, Настасья Егоровна!

Она взяла меня за сюртук, провела в темную комнату, смежнуюс той, где они сидели, подвела чуть слышно по мягкому ковру к дверям, поставилау самых спущенных портьер и, подняв крошечный уголок портьеры, показала мне ихобоих.

Я остался, она ушла. Разумеется, остался. Я понимал, что яподслушиваю, подслушиваю чужую тайну, но я остался. Еще бы не остаться — адвойник? Ведь уж он разбил в моих глазах образ?