Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

– Глядите, ребята! На кружку глядите! Да на свою, на свою, они у нас у всех одинаковые… Видите на донце цена – семьдесят пять копеек? И знак заводской, со звездочкой?

– Это ж сколько им? – удивился Юра. – Лет по сорок, наверное?

– Вечно Пастернак со склада старье выдает, – со вздохом заметил Бобышев.

– Нет, каково, а? Семьдесят пять копеек! – не слушая их, восторженно продолжал Табунщиков. – Да разве ж была еще на свете такая страна? Ведь это же по металлу оттиснуто, а стало быть – навсегда! Навсегда – слышите, слово какое? – он оглядел всех с шальной улыбкой, но ни в ком не нашел должного восхищения. – Эх вы, толстокожие! Это ведь всей печенкой своей прочувствовать надо… А потому что тогда знали – на долгие годы вперед! на все времена! – сколько будет стоить эта кружка. Разве ж это не символ вечности? Разве же не чудо, а, товарищи? И так ведь – на каждой советской вещи, от кружки до станка! Цена – и навсегда указанная… Но тут ведь не только цена – тут больше, о, гораздо больше! Тут… если хотите знать… про власть над временем! Над материей! Тут – о покорении ее человеком! – гордо и грозно воскликнул Табунщиков. – Ибо сказал человек материи: замри! И материя в трепете – замерла. «Будешь теперь всегда стоить семьдесят пять копеек!» И материя, покорившись – исполнила. А вы говорите – звезды… Вот она истина – нам из прошлого светит! – и он снова взмахнул кружкой, которая действительно блеснула в лунном свете.

– Ну, завел, – усмехнулся Бобышев.

– …Но ничего, ничего, еще вернется это время! И все предметы снова получат свою прежнюю, настоящую цену. Что стоило рубль, то снова станет – рубль! А что было три пятьдесят, то снова будет так же. Пройдут годы, не станет этих пальцев, косточки мои в прах обратятся, а цена этой кружки будет – семьдесят пять копеек и ни копейкой больше!

Так заключив свою речь, Табунщиков допил вино, шумно крякнул, будто в кружке была по меньшей мере водка, и поднял указательный палец, очевидно, желая что-то добавить, но тут в прихожей скрипнула половица. Немного погодя в дверном проеме, зловеще озаренная сполохами огня из печки, показалась бабка, закутанная в длинную вязаную кофту и пуховый платок.

– А – шти? – пролепетала она почти шепотом, испуганно таращась в темноту. – Шти-то?..

– Спасибо, бабушка, мы не голодные, – сказал Жеребилов и поднялся. – Эх, пойду я, наверно. Гляну, что там у нее.

– Вот-вот, погляди, – согласился Табунщиков, укладываясь на место. – А то я чую, что-то прокисло как будто бы…

3

Был уже второй час ночи, когда Герман пролез через дыру в заборе, закрыл ее обломком доски и прошел к дому. Двор был ярко освещен луной, и на крыльце четко обрисовывалась высокая фигура в бушлате. В руке у стоящего чернел пистолет с коротким толстым стволом.

– Стой! Кто идет? – зычно сказала фигура.

– Не стреляйте, Василий Тарасович! Это я, Герман. Пришел отдежурить свой положенный час.

– Ничего, и без тебя справились бы…

Караулить можно было и в доме, в прихожей, окна которой выходили во двор, – там было решено устроить наблюдательный пункт. Но Жеребилов не усидел: вышел проветриться (голова его всегда шумела после вина), да так всю смену и простоял снаружи.

Герман сначала прошел в дом, к рукомойнику, и умылся холодной водой, чтобы взбодриться и отогнать сон. В печке слабо розовели остывающие угли. У стены стояли мешки – два больших, туго набитых, с керамикой, и один поменьше – с костями хазарской девочки. Из комнаты доносились храп и сопение мужиков. По всему дому – Герман сразу ощутил это – распространялся запах перегара. «Нашли-таки» – подумал он с улыбкой, нащупывая полотенце. Он был единственным, кто видел, как Бобышев прячет пятилитровую.

Когда он вышел, Жеребилов, задрав голову, смотрел куда-то вверх, в сияющее ночное небо. Герман встал рядом, поискал глазами, но ничего, кроме звезд, не увидел. Прямо над козырьком крыльца ярко горела Большая Медведица.

– Как ты говорил? Небесное эге-гей?

– Да, верно… Многие звезды уже умерли, но посылают нам свой свет сквозь время и расстояние.

– А зачем?

– Ну вы даете, – Герман с удивлением скосил на него глаза. – Это мне нужно у вас спросить – зачем. Вы ведь жизнь прожили и тайны ее узнали, не я.

– Ни черта я, братец мой, не узнал. Старики только притворяются, что много знают. А на самом деле никто и ничего. Ну, или почти никто. А большинство так и умрет детьми, притворяясь.

– Ну вы-то точно узнали. В вас я почему-то не сомневаюсь.

– Э, да ну тебя… У меня и знания-то всего – надежда, что не напрасно жизнь прожил. Да и тут погодить бы еще, бабушка надвое сказала.

– А может, и нет никакого другого знания?

– Может, и нет, – грустно сказал Жеребилов.

Так они стояли рядом и смотрели на звезды, студент и стареющий великан. Тускло светилась облитая лунным светом дощатая стена сарая. Тихо было так, что, казалось, напряги слух – и можно будет услышать журчание воды в далекой Деснице. А еще стоял в неподвижном воздухе какой-то легкий, однообразный, едва различимый шум неясного происхождения, похожий на шум далекого водопада; возможно, это дышало само пространство или терлись друг о друга молекулы воды в атмосфере.

«Сейчас или никогда» – подумал Герман, которому давно уже не давал покоя один вопрос…

– Скажите, Василий Тарасович… А это правда, что вы… мм… копаете у себя во дворе убежище на случай конца света? Я только потому спрашиваю, что… Нет, всё это наверняка сплетня, конечно, и извините, если я лезу не в свое дело, а все-таки интересно… Ну, может быть…

Он смешался и робко поглядел на Жеребилова. Но тот стоял неподвижно и не мигая смотрел на звезды, как будто ничего не слышал.

– Эк ведь, как прихватывает, – сказал он с заминкой и повел громадными плечами. – Ладно, пойду я. Второй час уже…

Он сунул Герману ракетницу и повернулся к двери.

– Но послушайте! – затараторил Герман. – Ведь если конец света, то он же всю землю охватит, и то что под нею тоже, как вы думаете? Он же не может действовать избирательно. Ведь если конец, то сразу всему, а?

– А