Проект 9:09 - Марк Х. Парсонс

Я прослонялся по дому до момента, когда пора было выходить, а в последнюю минуту решил нацепить на себя рубашку. Это, конечно, не костюм с галстуком (я даже закатал рукава и не стал заправлять рубашку в штаны), но мне почему-то подумалось, будто надо бы надеть что-нибудь поприличнее футболки. Не судите строго.

Я подошел к дверям и постучал. Тишина. Я нажал на звонок и услышал, как в глубине дома зазвучала мелодия – словно колокола в церкви. Мелодия еще звучала, а дверь уже распахнулась. Отец Кеннеди. Похоже, он не слишком обрадовался моему визиту.

– Здравствуйте, а Кеннеди дома?

– Сейчас посмотрю, – едва кивнул он, закрыл дверь и ушел, оставив меня стоять на крыльце.

Через несколько минут дверь снова открылась и вышла Кеннеди. Увидев меня, она обрадовалась ничуть не больше, чем ее отец.

– Э-э-э… Привет! – сказал я.

– Привет.

Она выглядела довольно помятой, как с похмелья или вроде того. А еще, похоже, спала прямо в одежде и не смыла вчерашний макияж. Но знаете что? Даже с растрепанными после сна волосами Кеннеди была красоткой.

– У меня для тебя кое-что есть. – Я протянул ей пакет. – Я работал над ним всю неделю, надеюсь, тебе понравится…

Она взяла пакет, но даже не заглянула в него.

– Спасибо. Я… мне… – Она кивнула в сторону входной двери. – У меня дела.

– А, да, конечно. Я просто знал, как тебе хотелось посмотреть на портфолио, и… – (Она молча слушала меня.) – Файлы я тоже тебе скинул, на случай если захочешь подавать заявку в электронном виде, и… – Мой запал иссяк. – В общем, вот.

– Ладно, пока, – слегка кивнула она.

Дверь закрылась прежде, чем я успел ответить «пока».

Ни фига себе! Ну просто зашибись как здорово!

– Что, кроме этого, может повлиять на восприятие произведения? – спросила мисс Монтинелло. – Достаточно ли просто завершить риторический треугольник, или есть что-то еще?

Я уже несколько раз отвечал, поэтому не стал поднимать руку. Кроме того, мой мозг был занят воспроизведением сцены, разыгравшейся вчера утром на крыльце у дома Кеннеди.

И вдруг я осознал, что кто-то за моей спиной говорит:

– …и вообще, это не треугольник. По-моему, это квадрат. Или, по крайней мере, четырехугольник.

Я узнал голос: АК-47.

– Объясните, – попросила мисс Монтинелло.

– Мы ведь не в вакууме живем. Необходимо учитывать время создания произведения. Возьмем вот речи о гражданских правах, которые мы изучаем. В шестидесятые годы прошлого века они воспринимались как революционные. В тридцатые за них вообще можно было угодить в тюрьму, а лет триста назад – на костер. Зато сегодня большинство людей, услышав подобное, пожмут плечами – мол, все и так это знают.

Мисс Монтинелло медленно кивнула.

– Интересная точка зрения. – Она оглядела класс. – Кто-нибудь хочет высказаться?

Ученики молчали. Возможно, потому, что через несколько минут начиналась большая перемена и все надеялись на завершение дискуссии и скорый обед. Тогда мисс Монтинелло посмотрела на меня:

– Джеймисон?

Ну блин, почему я-то?

– В общем…

Давай же, включи мозги и открой рот!

Я выбросил из головы образ Кеннеди с растрепанной прической.

– Трудно сказать…

Потяни время… пошути…

– Аристотель ведь не запостил свои правила в твиттере…

Раздалось несколько смешков.

Выбери точку зрения… отстаивай ее…

– Я полагаю, что исторический контекст может быть частью более широкого определения понятия «аудитория», ведь читатели – это продукт той или иной эпохи.

Мисс Монтинелло кивнула и собралась что-то сказать (возможно, «Все свободны»), но черт меня дернул за язык.

– Однако в сказанном тоже есть смысл.

Что?!

– Две тысячи лет назад исторический контекст менялся гораздо медленнее и, возможно, просто не рассматривался.

– То есть Аристотель мог упустить один из элементов риторики?

Я пожал плечами:

– Не исключено. Впрочем… три из четырех тоже неплохой результат.

Мисс Монтинелло улыбнулась.

– Действительно неплохой. – Она посмотрела на остальных. – Все свободны, приятного аппетита!

Выходя из класса, я поймал на себе взгляд АК-47. Она явно на что-то злилась, но я не стал задерживаться и выяснять причину. Сунул руки в карманы и пошел в столовую.

– Почему ты не сел за наш столик? – спросила Олли. – Нос задрал?

Я вез ее домой после школы.

– Ты, наверное, давно потерянная родственная душа Била Уилсона: пару дней назад он задал мне тот же самый вопрос.

Олли не отреагировала и уткнулась в телефон. Вообще-то, я все ждал, когда Кеннеди ко мне подойдет и скажет, какое прекрасное вышло портфолио. Она ведь наверняка уже успела его посмотреть. Я видел ее в коридоре по дороге в столовую – и почти уверен, что Кеннеди тоже меня заметила, – но сделала вид, будто занята, и ни словом со мной не обмолвилась. Кроме того, рядом с девчонками на семерочку и выше сидела АК-47, а я не хотел связываться с той мухой, которая ее укусила, поэтому выбрал свое обычное место.

В конце концов Олли надоело играть в молчанку.

– Жаль, потому что твое портфолио стало сенсацией.

– Что? – повернулся я к ней.

– Кеннеди принесла его с собой и показала всем за обедом. Она постоянно болтала о том, что хочет стать моделью, но все только глаза закатывали, а после этой папки с фотками сразу заткнулись. – Олли оторвалась от телефона. – Джей, у тебя офигенно получилось. Правда. Девчонки были в восторге и решили, будто снимал профессиональный фотограф.

– Только не это!

– Почему?

– Теперь они все прибегут ко мне за портфолио. А ты знаешь, сколько на него уходит сил?

Олли уставилась на меня – со странным выражением на лице. Сложно было понять, загрустила она, разозлилась или еще что. Но прищура я не заметил.

– Чего ты на меня так смотришь? – не выдер-жал я.

– Никто тебя ни о чем не попросит.

– А?

– Кеннеди о тебе даже не упомянула.

Глава 10

…я подумала, что моя задача – это фотографировать, и мне нужно сосредоточиться на людях, только на людях, на самых разных людях … тех, кто платил мне, и тех, кто не платил.

Доротея Ланж

ИНОГДА СЛЕДУЕТ СФОКУСИРОВАТЬСЯ НА ВАЖНЫХ ВЕЩАХ. Например, следующим утром бо́льшую часть четвертого урока я провел, пытаясь решить, за какой столик сесть в обед.

С одной стороны, было бы неплохо получить немного признания за всю ту работу, которую я проделал для Кеннеди. Однако, возможно, она не упомянула обо мне, так как хотела, чтобы все думали, будто портфолио снято настоящим профессионалом, а не каким-то школьником. Вполне понятная причина. Наверное.

Я уже решил сесть на обычное место во избежание эмоциональных сцен, но тут услышал слова учительницы, обращенные к кому-то из учеников, читающих вслух свое сочинение. Забавно, что даже посреди глубоких раздумий об отношениях мальчиков и девочек какая-то часть мозга все еще способна распознать едва заметную нотку раздражения в чьем-то голосе. Особенно если ее пытаются скрыть.

– Мисс Кнудсен, вам не кажется, что для критического эссе это звучит несколько субъективно? – спросила мисс Монтинелло.

Кнудсен? Это еще кто?

– Я согласна, что звучит субъективно, – ответила АК-47, – но не согласна, что субъективность – это всегда плохо.

А, ну конечно! Кто еще это мог бы быть!

– Задача состояла в том, чтобы изложить свои мысли как можно яснее, – напомнила мисс Монтинелло.

– Я понимаю. Однако субъективность присутствует во всем, что бы мы ни написали, если только речь не идет о чем-то вроде геометрии или химии. Возможно, это и к лучшему.

Мисс Монтинелло обвела взглядом класс.

– Интересная теория. Итак, кто-нибудь хочет добавить что-то – субъективное или нет – по этому вопросу?

В голове всплыли цифры 3 и 4. Голубоватая тройка и оранжеватая четверка. Как третий и четвертый уроки. Как математика и рисование.

Парень за моей спиной выдал прямую цитату из учебника:

– Чтобы воздействовать на читателя, эссе должно иметь четко обоснованные критические трактовки.

У моей синестезии есть одна особенность, которая проявляется при решении задач, и она меня жутко раздражает. Иногда я «вижу» ответ прямо перед собой, но, как я его получил, объяснить не могу – по крайней мере, внятно для окружающих. Вот и сейчас я погрузился в рассмотрение коренного различия между математикой и литературой,