Любовь в курятнике - Тамара Петровна Москалёва

– На здоровье. А тебе: «На новом месте приснись, жених, невесте!»

Девушка вышла из-за стола, поправила халат, ослабила пояс. Даниловна искоса глянула на круглый живот горбуньи.

– Слышь… Тань… говорили-говорили, а я чё-т и не спрошу никак… Ты… в тягости… что ли?..

– Да, – девушка покраснела, – потом… в другой раз… – сказала она в дверях. – Спокойной ночи.

* * *

Татьяна потихоньку обустраивалась. Купила мебель, тюль, посуду. Герань развела. На декретные телевизор заказала.

– Безродная, – сообщила Даниловна сударкам, – детдомовская. Да, не гляди, что с изъяном, зато умная-а… жуть! Юристом служит в артели вон. Всем хороша, – нахваливала молодую соседку Даниловна. – Невредная. А уж готовить какая мастерица! что борщ, что пироги! Пробую всё время. Сама не съест – меня зовёт, угощает. А поёт… чистый соловей. Надьке голосом не уступит, нет! Да, поди, и сами слыхали, как с девчатами голосят! Ммм… так с имя бы и запела!

– Твоя безродная-то… никак чижёлая? – жуя потухшую папиросу, насмешливо полюбопытствовала однажды Евдоха Павловна, – сзади горб, спереди – брюхо тыквой торчит.

Да, язвительности Евдохе было не занимать!

– А уж это не моё дело! – отрезала Даниловна. Тут же резонно добавила: – Ну и чего, если горбатенька! Человек же – природа требует.

Соседи скоро поняли, что юрист-Татьяна для них – сущий клад. Барачные в гости стали бегать. Кому – заявление умное написать, кому – дельный совет дать. А кто и просто так, побалаболить – душу опростать. И сама Татьяна запохаживала к одному да к другому.

«Башковитая», – в голос признавали жильцы. Зауважали новую соседку. Можно сказать, и полюбили даже.

Юрок улучал время: пока тётка не видит, заглядывал к Татьяне.

– Смешная ты! Ну сама подумай, – отдыхая на перине, рассуждал он, – на кой ты мне? Да ещё… ха-а… с ребёнком. – Прокопчённой ладонью парень осторожно утюжил её тугой живот, сокрушался: – Чё я с вами делать-то буду? Да и какая мы с тобой пара?.. Мужики застебают же! И перед тёткой… – Не отнимая ладони, спрашивал: – А интересно… кто там?

– Юр… – Таня снимала руку любовника, тихонько прижималась к нему, – Юра, я не навяливаюсь, уж сколько раз говорила. Успокойся. Хотя… не пойму, чем же я уж такая… смешная-то?..

Летели дни. Сдобный живот Тани рос не по дням, а по часам. Она была счастлива своим положением. Сильные ноги упрямо тянули её к исполнению заветного желания. И в курятнике, и на швейке девушке приклеили необидное прозвище: «Танюха-Колобок». Видно, от Юрка и пошло. Таня, и вправду, будто перекатывалась по улице. Большой живот и горб слились в единый шар. Граждане останавливались. Провожали удивлённым взглядом, качали головой. Беременная часто лежала на сохранении. Сослуживицы да соседки не давали в больнице скучать. А Даниловна – та, жалеючи, прибегала каждый божий день. У Тани теплилась надежда, что Юрок хоть раз проведает, но, увы…

* * *

Был хороший субботний вечерок! Осеннее солнышко пряталось за сарайками. Как и всегда по вечерам за жестяным столом громко щёлкали-шумели распалённые игрой мужики-доминошники. Чуть поодаль кумушки-соседки обсыпали другой стол, на днях выкрашенный дворником синей краской. При свете мощного столбового фонаря одни играли в лото, другие рукодельничали да языки чесали. Около собралась толпа ребятишек – любителей послушать свежие сплетни взрослых да самим вставить парочку новостей. Они, мешая рассказчицам, то и дело влезали в разговоры. Особенно путался назойливый говорун Игнашка Рыбин: «Не-ет! оно всё не так было! – запальчиво кричал он Пёрде. – Ты чё, баушка, вечно врёшь-то?!» Здесь же повизгивал и Пузик, словно и он хотел внести ясность в бабьи пересуды.

– А ну-ка валяйте отседова! И пса с собой забирайте! Тоже мне ещё… нашёл баушку! – не на шутку беленилась Евдоха. – Чего во взрослые разговоры встреваете? Брысь спать, я сказала!

Ребятня недовольно расходилась. «Чё сразу спать-то? – завтра воскресенье!»

– Еду в профилакторию на две недели, – объявила Даниловна, распуская старую кофту, – седалище поправить, а то, прям, мочи нету.

– А Юрку… домовничать оставляешь? – с подозрительной улыбкой поинтересовалась Евдоха, дымя папиросой.

– Дак а чё, он маленький ли чё ли?.. – удивилась Даниловна, отгоняя дым, – не кури на меня, и так дышать нечем. – Она сосредоточенно помолчала, наматывая клубок, и тут же, нахмурившись, сердито спросила: – Ох ты и рыба-меч! Не пойму тебя, девка, чё ты любопытничашь-то? Говори, к чему клонишь?

– Да просто и спросила! – отмахнулась соседка, закашлявшись. – Ладно… пойду нето, у самой всё болит. А ты лечись спокойно, ни об чём таком не думай. – Евдоха сунула папиросы в халат и ходко скрылась в подъезде.

– Фу ты, язззви тя в душу! Правда, что Пердя, пиявка чёртова. Так и прёт вонизьма со всех дыр… – проворчала вслед Даниловна.

Утром – домой

Курортница принимала лечение. Поясницу, вроде, отпускало. Все процедуры закончились. Утром – домой.

«Как там Юрка? Не балует? С компанией бы какой не связался да в дом не привёл… – переживала Даниловна, впихивая в сумку вещи. – Нет, Татьяна не даст воли… чужих не пустит, не гляди, что росточком-то – от горшка два вершка… а с хитрецо-ой девка… с подходом».

Даниловна примяла коленом распухшую сумку, затянула «молнией». Прилегла.

«Мда… родила ли нет Танюшка-то? Ей и не до Юрки щас… свои заботы. Еслиф и родила, то, поди, ещё в больнице… – Старуха погасила свет. – Одежонку-то ребятёнку не покупала раньше времени, мол, примета плохая… а вот теперь-то как? Ну а приданое-то, чай, с работы принесут – не оставят, поди-ко? Как она там?.. Да ещё с дитё-ё-ом… – Даниловна жалостливо позевнула. – Приеду-у, подсо-облю-ю…»

* * *

Воскресный полдень. Вход во двор Даниловне загородила Евдоха Павловна – баба с вечно заспанным лицом и вечно больная всеми болезнями. Она ещё больше раздобрела и сейчас буйволом застряла в воротах. Была она в тесном халате, ботах «прощай молодость» на голы пятки и, конечно, с неизменной папиросой в зубах. Большую голову обтягивала газовая косынка, из-под которой многочисленными рожками торчали бигуди.

– Палловна, дай пройти-то ли чё ли! Брюхо своё распустила и стоишь – не пройти, не проехать… Я думала, ты похудела, а тебя… вона разнесло как…

– Увезли твою-то… горбатку! – не давая прикатившей товарке опомниться, торопливо доложила Евдоха, мигая оплывшими глазками. – Уже родила! Вернее, сказать: операцию сделали. – Толстуха неожиданно чихнула! «Вот видишь – правда!» Она пошарила в кармане платок. – Мы с Грушкой щас только звонили в больницу. Сказали, что всё хорошо, слава богу. И Юрка там. Так что… с внуком тебя, Даниловна! – Евдоха с удовольствием высморкалась.

Даниловна аж задохнулась. Оглушённая поздравлением она