По дороге в Вержавск - Олег Николаевич Ермаков

немцев сильно побили еще зимой, и много пришлось набирать в армию, в ихний вермахт. Вот и некому там на родине работать на заводах, на полях. Руки трудовые надобны. Ему возражали, что к чему же стариков взяли еще? Ну и старики сгодятся, отвечал тот молодой голос, сторожить посевы картофеля или чего там у них еще произрастает. А бабушек – в няньки.

Анна раздумывала о том, что ей наговорил Смароков. И не знала, чему верить. Если правда, что их поведут всех под Кукину гору, то… может, рассказать сейчас об этом людям? И что будет? Попытаться бежать? В окна? Но тут кругом эти охранники. Сразу откроют стрельбу, сомневаться не приходится.

И потом, вдруг Левка все набрехал? Нарочно, чтобы запугать ее? И всех просто собрали для работ… Каких еще работ? Стариков, детей тоже для работ? Ну мало ли…

Могут и в самом деле отправить куда-то рыть траншеи, разбирать завалы в Рудню или в Смоленск. А может, и в Германию.

И это и будет наказанием за гибель коменданта и солдат?..

Анна дотронулась до головы руками. Ей казалось, что голова сейчас треснет.

Что происходит? Что они задумали?..

Было душно. И кто-то попытался открыть окно. Сразу же за окном выросла фигура с винтовкой и белеющей в темноте повязкой на рукаве.

– А ну не балуй!.. – крикнул охранник.

– Дядька Коля, дюже душно, – прозвучал мальчишеский голос.

– Я тебе дам жарко! Закрыть!..

– Ну дядь Коль…

Для убедительности охранник схватил винтовку с плеча и передернул затвор.

– Ишь, Черномашенцев Колька злыднем каким стал.

– А Шпаков Иван? Или Сетькин, что ль, лучше? Или его сынок Ваня? Совсем еще малец, а настояшший коркодил.

– И чиво лютуют, – говорила старуха в темноте. – Набили, как раков в рачницу.

– Рачница… это еще ничего, – отвечал ей мужской голос, – вот когда загрузят в котел…

– Типун тебе на язык! Чиво такое говоришь, а? Пьяной, что ли?

– Запьянеешь тут, не продыхнуть ни хера… Вылазить отсюдова надо.

– Ага. И схлопочешь по балде как раз, – отвечал другой мужской голос.

– А чего сиднем сидеть? Чего ожидать от них?

– Ничего. Утром разберутся. Это они сгоряча. Сейчас проведут дознание, пустят собак ищеек. Те в лес и утянут. К тем горячим ребятам.

– Они ультиматум объявят, – сказал парнишка.

– Какой еще? Кому? Нам?

– Не-а. Партизанам. Мол, или – или.

– Или – что?

– Так известно что. Или с повинной явка, или… или с заложниками будет.

– С какими заложниками?

– Да с нами, дядь Андрей. Мы и есть заложники.

– Ты, Спирька, балаболка! – одернул его женский голос.

– А что же делают с заложниками? – спросил кто-то.

– Выпорют перед управой.

– А не то увезут.

– Куда?

– Куда, куда… в Берлин.

– Ну хотя б мир поглядим.

– Дура ты, Дуська! Мир поглядим! Работой так завалют, что токмо и увидишь свои дырявые лапти.

Послышались смешки. Кто-то начал рассказывать про родственника, уехавшего на работы в Германию и присылавшего письма-открытки, мол, земля тут тучная, добрая, скот породистый, молочный и мясной, хозяин добрый, но требовательный, жилье отдельное, питание сытное, вино виноградное…

– Да заткнись ты со своим родственником, Тарас! Письма-открытки! Ха!.. Вот зараза. Брешет твой родственник.

– Почему это брешет?

– А потому, что на то и открытки!

– Не-е, все ж таки как ни крути, а немец он нации другой, не то что наш брат, русак. У нас в хате на постое трое. Аккуратные. Зубы с утра чистют. Песенки поют. На этих гармоньках таких махоньких поигрывают. Губами. И смеются над нашей рваниной, над дорогами, хатами, плетнями. Как вы, мол, живете? В каком, позвольте узнать, веку?

– Язва они все как есть. Язва на теле и душе человечества. И свастика как язва. Вертится.

– Никшни, Яшка. Чё болтаешь пустое и лишнее?!

– А вот завтрева как начнется наступление…

– Какое наступление? Чье?

– Наших.

– Откуда?.. До фронта – ого…

– Так и ближе силы имеются. Соединение Бати. И самолеты.

– Наш Сенька Жарковский?

– А у него этот, бомбовоз, аль стребитель?

– Арсений уж наверняка командир. Парень башковитой, хваткой.

– Да… вон, у врачихи спроси.

– Слышь, Ань, про Сеньку-то ничего ни гугу?

– Нет, – ответила Анна.

– Мм… А Жемчужный-то что? Илья Кузеньков? Осенью тада приезжал с важными фрицами. Он коло них кем? Толмачом, что ли?

– Он в музее так и работает.

– Ишь, и при наших в музее, и при ихних…

– Музейная крыса и есть, – сказал кто-то и выругался.

– Т-ш-ш. Тут где-то и его мамаша-то с мужиком.

– Да ну?

– А то.

– Так он же при бургомистре этом Мишагине?

– Ну и что. Оне же эвон… тые ишшо, гуси-лебеди савецкия, она секлетарша, а сам – счетовод. Машук их вписал.

– Так это по его списку, ну с которым он явился еще по осени?

– Шут их разберет. Заразы. Вон и врачиху затолкали.

– Ну, глядишь, Жемчужный-то и позаботится.

– О своих.

– А там и про нас подумает.

– Угу… Токмо как же он узнает?

– Узна-а-ет… Слухом земля полнится.

Под утро голоса стали стихать. Уже слышался и храп, дети посапывали. Анна озиралась в предутренних сумерках, иногда встречалась с чьим-либо взглядом. Люди казались какими-то тенями. Так вообще и бывает в этот час, все становится каким-то призрачным, нереальным. Неспроста в это время и приходят странные сны, и люди обычно умирают.

Казалось, что здесь собрались какие-то странники давних времен. Будто больница эта и есть странноприимный дом на дороге. Куда же они идут? Откуда?

68

Невыспавшиеся, злые, молчаливые Арсений и Илья быстро спускались по Большой Советской к Днепру мимо собора. Хотелось курить. А может, и совсем не хотелось, всю ночь прокурили, всё выкурили, даже окурки пустили на цигарки. Утром уже и курить нечего было, и позавтракать нечем, все запасы Ильи кончились. Только горсть сушеных яблок и была. Их и заварили вместо чая, посолили и пили-ели.

Утро было теплое, душное, хмурое, как перед дождем. Они шли, утирая испарину, поглядывая на проезжающие машины с немцами, на мотоциклистов в больших очках.

– Нам бы такой мотоциклет, – пробормотал Арсений, провожая взглядом немца на трещавшем мотоцикле. – И форму.

Они остановились у Днепровских ворот.

– Ладно, – сказал Илья. – Встретимся вечером.

– Долго придется ждать, – отозвался Арсений. – Хотя б знать, в какую сторону вы поехали.

Илья покачал головой. И вдруг обернулся, услышав грохот. По обочине дороги под Соборной горой грохотала тележка, которую толкал перед собой мальчишка в грязной кепке на два размера больше, чем ему нужно, в стоптанных кривых башмаках, линялой рубашке и коротких штанах. Он изменился в лице. Арсений тоже на мальчишку смотрел. И уже все понял.