По дороге в Вержавск - Олег Николаевич Ермаков

А есть ли душа у этих людей в форме? У начальника полиции Сетькина? У его сына? У Гасана Тусиевича? У Черномашенцева?

Внезапно что-то произошло в колонне. Колонна как будто наткнулась на некое препятствие. Анна вытягивала шею, глядела пытливо сквозь пыльную кисею. И увидела, что на дороге, уводящей дальше, в сторону Горбунов и к Голынкам с железной дорогой, откуда открываются пути и на Смоленск, и на Минск с Берлином, встали плотно охранники, немцы с автоматами. Они перекрыли движение туда, к Голынкам. Что же это значит?! А колонну полицейские пытались завернуть влево, к сельскому кладбищу под Кукиной горой. Что же это такое? У Анны зазвенело пронзительно в ушах. Дышать стало трудно.

Видимо, то же произошло и с другими женщинами, и они остановились.

– Пошли! Пошли! Шагай! – кричали полицейские, размахивая винтовками и стараясь ударить кого-нибудь по спине, а то и по голове.

Люди шарахались. Бабы наконец закричали и заплакали. Как будто некий вихрь налетел на колонну. Все пришло в смятение. Люди пятились, кто-то пытался уйти в сторону, но тут же получал удар прикладом, сапогом по ноге, кулаком в живот. Охранники избивали женщин, обрушивали кулаки на головы ребятни. А бабы голосили, как будто колонна превратилась в какое-то шествие вослед за умершим дорогим родным человеком. Анна видела вокруг искаженные пыльные лица в слезах. По ее лицу тоже катились слезы. Она не выдержала. Плечи ее содрогались, живот трясся, каждая жилка тряслась, ноги подгибались, к горлу подкатывала тошнота. В голове мутилось.

Эти охранники, вставшие плотной стеной на дороге в Голынки, были ужасны. Анна в жизни не видела худших людей. И это уже были и не люди, а какие-то истуканы вроде того, о котором рассказывал Сенька, – вроде того германца с рогами и железным хоботом, который отравил его отца. И такие же встали сейчас на пути женщин и детей.

Прикладами и кулаками охранники заставили колонну все ж таки идти к Кукиной горе.

А там, под горой, – Анна уже увидела, – зияла огромная яма, как коричневая пасть. И вокруг стояли немцы и полицейские. И тот офицер с бакенбардами, и тот Космович – зрителями невиданного действа.

Полицейские кинулись к первым бабам и ребятишкам и принялись срывать с них зачем-то одежду. Строптивых били в лицо, и Анна видела окровавленные лица молодух и старух. Другие безропотно подчинялись, только подвывая и роняя слезы. Анна не могла сообразить, зачем их раздевают? Что происходит? Как будто помывку устраивают, но на реку не выводят, а теснят к яме, великой и влажной яме. Как будто задумали умыть их землею.

Ткнули и ее в плечо. Она дико оглянулась и увидела юное лицо сына Сетькина.

– Д-давай! – выдохнул он, пьяно глядя на нее. – Сымай, сука!

И, стуча зубами, Анна принялась стаскивать с себя одежду, чуя всем нутром влажный жадный дух земли.

70

Вечером Арсений ждал Илью, расхаживая по комнатке, – таким его и застал он. Арсений приостановился и, быстро спросив: «Был?» – и получив отрицательный ответ, снова начал мерить комнату шагами. Илья бросил кулек на стол и опустился на диван. Пружины провизжали.

– Я так и знал, – сказал Арсений.

– Они не захотели, – ответил Илья устало.

Он оторвал от газеты кусок и, насыпав из кулька махорки, свернул цигарку и закурил. Арсений тут же сделал то же.

– Точнее, – сказал Илья с дымом, сладким и густым, – берлинец… Ни в какую. А Пален попытался его уговорить.

Арсений пускал дым ноздрями, желваки на его скулах ходуном ходили.

– Пален, он все ж таки…

– Да что твой Пален! – выдохнул Арсений. – Ты лучше бы разузнал, что там было в Каспле?

Илья вздохнул.

– Только завтра.

Они молчали.

– Знаешь, что мне в конце концов заявил этот берлинец, Казимир Лангенберг? – спросил Илья и затянулся, глядя на разгорающуюся цигарку.

Она вспыхнула и пришлось дунуть, чтобы сбить огонек. Арсений стоял у окна и глядел на улицу.

– Что? – глухо переспросил Арсений.

– Что… это все неэтично.

Арсений круто повернулся от окна.

– Чего?..

– Наша просьба.

Арсений молчал и яростно смотрел на Илью. Тот все объяснил. И Арсений вдруг сник. Он сел рядом с Ильей, хотел вертеть новую цигарку, но вместо этого обнял Илью за плечи и зашептал:

– Да, да… мы всё забыли… а как иначе… но он есть, этот счет, и это счет дьявола… счет немца… счет Казимира этого, Гитлера, всей Германии, всего народа немецкого… они умеют считать, да, да… Умеют. Но… но… рано или поздно и мы им посчитаем. Да уже и считаем. Только вот мы тут с тобой застряли… Надо уходить, Илья. Уходить отсюда, подальше от этих счетоводов. Давай упрем Давида, а там и подадимся в леса. Уйдем к Лесничему. Но сперва надо попасть в Касплю, а? Ведь, я слышал, Меньшагин дает такие разрешения? Люди ездят к своим родным из Смоленска. В Дорогобуж, к примеру, губернский секретарь ездил. У него там сестра. Ты же можешь получить такой пропуск? Или уйдем пёхом, тут всего-то километров сорок, да? А напрямки и того ближе. Или снова попроси Палена. Пусть последний раз послужит своей такой любимой России… А там дадим ему по башке да и дернем дальше. К партизанам с пленным. Так быстрее поверят. У них же там тоже контрразведка.

– Ты же говорил, лесничий…

– Ну пока еще к нему в отряд попадешь. Там, сразу за Касплей, как леса начинаются, так и отряды базируются. А получить у них свинца – это запросто. Тем более ты у нас… сотрудничал, как ни крути, с оккупантом.

– Да и ты, – напомнил Илья вяло.

– Я только из-за непреодолимых обстоятельств. Выжидая.

– Знаешь, Сеня, а почти все так, именно так, – проговорил Илья, гася вонючий окурок в банке, и в стеклах его очков еще вспыхивали махорочные искорки.

– Да? Ну ты, чего ты ждал? – с недоверием спросил Арсений, глядя на него сбоку.

Илья посмотрел на него и ответил, поправляя очки:

– Тебя.

Арсений усмехнулся:

– Мудёр ты, Геродот. Любишь отвечать эдак с захватом.

– Знакомство со всякими историческими обстоятельствами учит смотреть шире и узнавать судьбу.

– Ну и ты свою узнал уже?

Илья покачал головой.

– Нет. Но предчувствие есть.

– Какое?

– Э-э, как сбудется, тогда скажу.

– Ладно… Мы сегодня без ужина?

– Надо сходить к соседке.

– Не ходи. Оно и лучше. Водички попьем и пойдем за Давидом. Операцию ведь не отменяем?

– Нет. В музей заглядывал пройда Гузьменков, велел паковать Давида и Гедеона. Лангенберг решил увезти их с