Мемуары Дьявола - Фредерик Сулье

Тщетно я умоляла их избегать в разговорах подобных тем, но хитрый Гийом вовсе не старался рассердить отца ссорами и возражениями; нет, наоборот, он почти во всем с ним соглашался, аплодируя резкой критике отца в адрес самых ненавистных ему политиков и таким образом доводя его до гибельного исступления; отец с нетерпением ожидал свежих новостей, и еще неизвестно, что было опаснее для него – скрывать или же позволить Гийому неосторожно излагать их.

Вот так я стояла между палачом и его жертвой, принимая на себя все удары и не имея возможности отвести хоть один из них; я держалась только за счет одной надежды, заставлявшей меня молчать, – близился финал всей этой истории с принятием закона, а значит, и конец тому смертоносному эху, которым он отзывался в нашем доме. Законопроект был представлен в верхнюю палату; из предосторожности, о цели которой я и не подозревала, Гийом прельщал отца лживой мыслью, что пэры не утвердят закон, уничтожающий одну из их кровных привилегий. Это заблуждение помогло мне отвоевать несколько дней спокойствия, и последовавшее незначительное улучшение в состоянии больного позволяло надеяться, что размеренный и лишенный бурных встрясок образ жизни несколько восстановит его здоровье. Гийом, казалось, позабыл о своих черных замыслах, не приносил больше газет, говоря, что в них нет ничего интересного, а закон уже давненько не обсуждался.

Судя о настойчивости других по собственной малодушной натуре, я сочла, что мой супруг отказался от своей страшной цели, и боялась только, что он опять возьмется за прежнее; тем временем обсуждение закона в верхней палате возобновилось. Я уже обрела какую-то надежду на лучшее и отбрасывала мысли о новых опасностях, ибо они навалились бы на мои плечи слишком уж тяжким грузом. Пришел день, который, можно сказать, погасил все мои тревоги; мы долго беседовали всей семьей, забыв о политике, говорили о счастье, ожидающем нас в ближайшем будущем, планировали путешествия; единственно, что нас заботило, так это как бы с большим удовольствием насладиться собственными деньгами, невзирая ни на какие революции. Вечером, вернувшись к себе с легким сердцем, я заснула – слишком долго перед этим я как следует не спала. И вдруг меня разбудил ужасный грохот. Я вскочила; в спальню отца ворвались Гийом и несколько слуг, выломавших дверь.

– Что случилось? – вскрикнула я, бросаясь к постели отца.

– Как?! – заорал Гийом. – Вот уже полчаса, как господин Воклуа отчаянно звонит, а вы, находясь рядом с ним, спрашиваете, что случилось! Мы добрых десять минут колотили в дверь, и бесполезно, вы нам не открыли!

– Я? Но я спала…

– Но мы видим вас на ногах.

После этих слов мне показалось, что я вижу цельную картину уже совершенного преступления, в котором собираются к тому же обвинить именно меня, и со страхом взглянула на батюшку. А он сидел на постели и смеялся:

– Да вы что, с ума все посходили? Я звонил только потому, что не хотел будить мое бедное дитя; когда никто не пришел, стал звонить сильнее, и должен сказать вам, что ваше рвение просто удивляет – я уже сам собирался встать и открыть; зачем же дверь-то высаживать?

– Но что вам понадобилось, папенька?

– Хотел попросить целебного отвара на сон грядущий; у того, что стоит на столике, столь тошнотворный аромат, что я даже и пробовать его не стал.

Я взяла его чашку, но Гийом торопливо выхватил ее у меня и выплеснул содержимое в камин.

– Вот как вы заботитесь о родном отце, – прошипел он, – дверь вовремя открыть и то лень!

Могу поклясться еще и еще: перекошенное лицо мужа, поспешность, с которой он уничтожил не понравившееся больному питье, – все, все говорило о попытке покушения на жизнь отца; причем особенно меня пугало то странное обстоятельство, что, если бы оно удалось, виноватой оказалась бы я!

Отец принял из рук Гийома чашку с лекарством, пока я приходила в себя: мысль о чудом прошедшей мимо опасности для нас обоих совершенно меня уничтожила.

– Ложная тревога, мои дорогие, – улыбнулся батюшка. – Расходитесь, похоже, мне нужно поваляться, поспать…

Все вышли, оставив меня наедине с отцом.

– Ну-с, а ты что не ложишься? – спросил он.

– О Господи, Господи, спаси меня и помилуй! – разрыдалась я.

– Что с тобой, Луиза? Что случилось? Почему ты не отвечаешь? Ну что такое, в конце концов?

– О батюшка, не спрашивайте меня ни о чем, не надо. Но, пожалуйста, прошу вас, пожалейте меня, не ешьте и не пейте ничего, кроме как из моих рук!

– Луиза! Ты, глупышка, хоть понимаешь, что говоришь?

– Послушайте меня, папенька… Помните тот ужасный вечер, когда Гийом вынудил вас отослать ту проклятую присягу?

– Н-да.

– Так вот что я услышала из его собственных уст, когда он от вас вышел…

И я повторила ему слово в слово разговор Гийома с Кареном-старшим. Рассказала, как меня пугали все те излишества, которые ему навязывали, объяснила, почему расположилась на бессменном посту рядом с ним, и, наконец, выложила все-все, что думаю.

Ожесточение отца нельзя выразить словами. Он говорил только об отмщении и просил меня ни в коем случае не проговориться Гийому:

– Он не смирится с неудачей, попытается еще раз, и тогда все улики будут у меня в руках. Вот когда он у меня попляшет!

Я воспользовалась словом «ожесточение», чтобы четче обрисовать взбешенность отца, ибо и на самом деле он не выказал удивления или возмущения; его единственной мыслью было ответить злом на зло, пользуясь полученными сведениями. Я спасла отца, но лишь за тем, чтобы он в свою очередь зарядил капкан для мужа и погубил его. Что мне еще добавить? На следующее утро отец рассыпался перед Гийомом в самых глубочайших благодарностях и извинениях за причиненное ему накануне беспокойство. Меня отругали за запертую дверь, которая перед столь добрейшим зятем должна быть распахнута денно и нощно.

Но Гийом или разгадал ловушку, или, что весьма вероятно, и не имел нужды в столь глубокой проницательности, подслушав мои обвинения за дверью, – эта преграда отныне для него не существовала, но он не пожелал ее преодолевать. Отец, дабы предоставить Гийому полную свободу действий, потребовал, чтобы я покинула свой пост рядом с его опочивальней. Я повиновалась. Я устала от бесконечных кошмаров; страх и ужас одолевали мою душу и разум. Каждое утро я просыпалась в ожидании, что либо мой отец умер, либо вызвал полицию, обвиняя моего мужа в покушении на его жизнь. Но ничего не случилось, и неделю спустя отец, переменившись во мнении о Гийоме, говорил мне, что я слишком впечатлительная дурочка, начитавшаяся дешевых романов. Вам, наверное, кажется, Эдуард, что за этот предел мои невзгоды уже не могли зайти. Это заблуждение; слово «дурочка», произнесенное отцом с улыбкой, Гийом решил истолковать буквально. Он показал меня врачам, которым в доказательство моего безумия рассказал о моих подозрениях против него. Все жалели несчастного, которого угораздило жениться на чокнутой, а за мной установили круглосуточное наблюдение. Два месяца спустя, как раз после того, как вступил в силу закон об упразднении наследственного права на пэрский титул, отец отошел в мир иной. Когда Гийом сообщил мне о его смерти, я от негодования не смогла удержаться от восклицания: