Веселый Федя - Сергей Константинович Петров

Женщины сидели рядком на краю дивана, словно были не дома, а встретились где-то на пути, забыли на время о срочных делах и присели поболтать на скамейку.

У открытого окна спиной к саду стоял щуплый Рябов, чуть приседая на подоконник и опираясь на него руками, отчего его худые острые плечи высоко поднимались и заострялись еще сильнее.

А Шуев плотно, грузно припечатался к стулу, но сидел на нем боком, нога на ногу, обхватывая руками его спинку.

Все оживились при виде Валерия Павловича, он услышал возбужденно-радостные восклицания, сам чему-то обрадовался, забыл недавние мысли и повеселел.

— Полыхает-то как, а!.. Эх, и гроза будет! — с ужасом прислушиваясь сам к себе, проговорил он, но его уже понесло дальше. — Самое время выпить.

— Пить тебе вроде не стоило бы, — предостерегла жена.

— А-а, ерунда… Коньяк расширяет сосуды, — весело ответил он и скомандовал: — Тащи, что есть в холодильнике.

Особенно спорить жена не стала, только искоса, с сомнением, посмотрела на него и пошла в кухню. Женщины поспешили за ней — помогать по хозяйству.

Сообща они быстро накрыли стол: поставили тарелки с тонко нарезанным сыром, с ломтиками лимона, с ветчиной, банку с маринованными грибами… Под конец жена Валерия Павловича вынула из холодильника бутылку столичной водки.

Внесла она ее торжественно, высоко подняв, чтобы все видели. На бутылку, и правда, стоило посмотреть: простояв весь день в холодильнике, она мохнатилась инеем, и все заулыбались.

От одного вида морозной бутылки в комнате стало как будто прохладней.

— Аж в дрожь бросает, — восхитился Шуев. — Тащите мне поскорее шубу.

А Валерий Павлович, увидев, что жена, довольная произведенным впечатлением, приноравливается теперь обтереть полотенцем бутылку от инея, испугался, торопливо сказал:

— Так поставь. Так.

Жена поколебалась, но потом решительно поставила бутылку мерзлым донышком на стол и звонко засмеялась:

— Ах, да… Где пьется, там и льется.

Бутылка действительно скоро запотела, иней растаял, крупные чистые капли прочертили по туманному стеклу светлые полосы. Крахмальная скатерть возле донышка опала и посерела.

Валерий Павлович с сожалением следил, как тает иней.

— Странное все-таки человек существо… То ему солнце подавай, пляжи, горячий песок у моря, то вот вдруг такой морозец на стекле покажется дороже всего, — усмехнулся он и наклонил над рюмкой жены горлышко коньячной бутылки. — Налить тебе?

— Пить, так всем, — лихо отозвалась она, но когда он налил ее рюмку до половины, спохватилась: — Хватит, хватит.

— Хватит — так хватит. Нам больше останется.

Он налил женщинам коньяку. Налил и себе — на правах больного. Друзьям же сказал:

— Пейте водку. Ледяная. И-их… Сам бы выпил, да нельзя. — Он сокрушенно притронулся рукой к левой стороне груди.

— Нам, татарам, один черт, — осклабился Рябов. — Что бы ни пить, лишь бы пить.

— Ты у меня, известно, герой, — съязвила жена Рябова.

Валерий Павлович поморщился и сказал:

— Брось ты к нему цепляться. Что за привычка?

Тогда она сразу все обернула шуткой:

— Так я к чему говорю-то… В прошлое воскресенье шли мы с ним домой берегом реки, так он взошел на мостики лодочной станции, стукнул эдак вот каблуком по доскам и потребовал себе лодку, да не какую-нибудь, а персональную.

Все посмеялись.

— Размах, — сказал Шуев. — А выпил тогда он, помнится, три рюмки. После пяти, выходит, катер ему подавать надо.

— Да слушайте вы ее… Наболтает, — махнул Рябов рукой.

Спокойный, обычный разговор налаживался за столом.

Уже все порозовели от выпитого, когда пришел брат жены Валерия Павловича. Еще молодой, лет пять как вернувшийся с действительной службы в армии, но уже полнеющий, с рыхлой грудью. Работал он охранником на судостроительном заводе и был в форме — в защитной гимнастерке с петлицами, в синих суконных галифе и в сапогах. Ремень он затягивал слабо, пряжка сползала ему под живот, и гимнастерка топорщилась совсем не по-военному.

— Самое время расчертить пульку, — обрадовался ему Шуев и сказал Валерию Павловичу: — Налей ему штрафную.

Жена Шуева покачала головой.

— Опять они за свой преферанс засядут. А нам что прикажете делать?

— В первый раз, что ли, — ответил ей муж. — Не найдете дела, да?

— Нет, правда… Лучше бы вы сегодня не брались за карты, — сказала жена Рябова. — Затянется игра, а тут, того и гляди, гроза будет. Как домой пойдем?

Антон Рябов буркнул:

— Не сахарная, не растаешь.

— Вот-вот, только это от тебя и можно услышать.

— Да чего ты боишься, ей-богу, — сказала ей жена Валерия Павловича. — Ну, переночуете у нас. Подумаешь — великое дело. Дом большой, места хватит.

А брат, поизучав взглядом стол и гостей, сказал:

— Что это вы без музыки пьете? Тихий алкоголизм, что ли, нынче в моде? — он расстегнул на гимнастерке потускневшие железные пуговицы и вынул из-за пазухи белую тонкую пластинку с кустарной звукозаписью. — Вот я вас расшевелю сейчас.

Протопал сапожищами в дальний угол столовой и по-хозяйски, как все делал у них в доме, включил проигрыватель, смонтированный под верхней крышкой большого телевизора.

— Опасно. Молния ведь… — запротестовала было жена Валерия Павловича.

— А-а… Предрассудки, — отмахнулся брат. — Да и далеко молния.

Игла по кустарной пластинке пошла с трудом, царапала ее, проигрыватель зашипел, и надо было напрячь слух, чтобы разобрать, о чем там поется.

Все слушали. У Рябова, сидевшего ближе других к проигрывателю, появилось на лице мечтательное выражение. Песня ему нравилась, он подскакивал от удовольствия на стуле и цокал языком.

Валерий Павлович покосился на жену и неожиданно для себя брякнул кулаком об стол.

— Да выключи ты его! Сказано — молния… А потом, что мы, отпевать кого собрались?

Брат посмотрел на него с удивлением: не в характере Валерия Павловича было вот так стучать по столу. Но проигрыватель выключил. И как только игла, последний раз царапнув пластинку, замерла, Валерию Павловичу стало стыдно. Он болезненно поморщился и сказал, чтобы как-то сгладить свою грубость:

— Выпьем, что ли?

— Давай, давай, — без особого энтузиазма поддержал Шуев.

Все старательно делали вид, будто ничего не произошло. Но разговор за столом смялся.

В комнате посвежело. Из сада от цветов потянуло медовым запахом. За городом все полыхали молнии, отсвет от них сине освещал сад, и деревья, отчетливо проступавшие в этом свете, выглядели как бы обугленными.

Внезапно налетел ветер, поднял пыль. Створки окна забились, как крылья, — то с размаху ударялись рамами, то отскакивали почти что до стен дома.

Только-только успели закрыть окно, чтобы не вылетели стекла, как блеснула молния — теперь где-то совсем близко. Лампа под потолком так вспыхнула, что комната стала белой, а где-то недалеко громко треснуло —